«У твоего папы Кука»? – уточнил Костя, пытаясь сгладить ситуацию. – « Так у него и теперь борода».
«Папа Кук старый. А другой был с волосами».
Ландыш стала дёргать Костью за рукав, давая понять, что не стоит тревожить ребёнка, пока что не забывшего прежнего отца, несмотря на любовь к лысому Куку.
Артём Кук успел отрастить себе бороду, что очень ему шло. Став прежним Артёмом Вороновым, он так и остался для всех Куком. А поскольку один из его сыновей тоже был Артёмом, то чтобы их не путать, его и звали по-прежнему Кук.
Но Виталина упорно гнула своё, – «Как же ты забыла? Ты ещё ругалась, что я не хочу спать одна, а папа положил меня к стеночке и рассказал про мальчиков-колокольчиков. Ты ещё спала без пижамки, а мамочка Викуся не велит так спать. Голышом».
Светлые глаза Ландыш остекленели, застыв на какой-то своей мысли. Она подняла, наконец, свой взгляд к зеленоватому небу, словно ожидая разрешения заданной загадки. Словно бы она спустится оттуда как белый парашютист, поскольку Ландыш долго смотрела в небесный купол, припорошенный на тот момент легчайшими облачками. Постепенно глаза её зеленели, насыщаясь небесной красотой, становясь глубокими и радостными.
«Ты рассказываешь мой сон», – сказала она девочке. – «Значит, мы видели с тобою одни и те же сны. Но я уже давно не вижу снов».
«А я! А я видела сон про дворец. Я рассказала папе Куку, и он обещал построить мне дворец с окошком».
Вскоре Кук на самом деле собственными руками построил для игр ребёнка маленькую башенку с узорчатым окошком, с внутренней лесенкой и с внешними выступами для того, чтобы Алёшка забирался туда для спасения своей «принцессы».
Подошёл Саша. Он был старше, имел прямые и тёмно-русые волосы, твёрдо – каменный римский профиль и волевые губы. Взгляд его небольших и колючих серых глаз не отличался приветливостью, как и сам он излишней разговорчивостью.
– Идём или как? Останешься медитировать среди бабочек и цветов? – насмешливо поинтересовался он. А поскольку бабочек тут не было заметно, то было ясно, что он принял шевеление лепестков за крылья бабочек. – На миниатюрные павлиньи хвосты похожи, – сказал он о цветах, – и добавил, – Красиво, но излишне вычурно. Я заметил, что растения тут слишком избыточно раскрашены. Иногда глаза устают. Хочется простоты и полутонов. Поэтому я запретил Ландыш разводить цветники вокруг жилых объектов. А она обиделась. Ты заметил, как она изменилась? – спросил он, озвучивая мысли о том же самого Кости. – Она стала похожа на внезапно постаревшего мальчика. Я буквально корчусь от жалости, видя её усыхание на глазах. А Кук говорит, да всё нормально! Придёт в норму и опять расцветёт вам на горе.
– Почему на горе? – удивился Костя. – Я бы только радовался тому. Мне тоже её жалко. Может, ей не хватает мужской ласки? Она, понятно, о том никому не скажет. Да ведь она три с лишним года была замужней женщиной. Память спит, а наличная фактура-то не может о себе не заявлять. Каково её одной? Как думаешь, не будет ли наглостью с моей стороны дать ей понять, что я готов исполнять роль её мужа?
– Ты охренел? – изумился Саша. – Тебе самому-то оно надо?
– А чего тут странного? Я же не робот. К тому же мне её очень жалко. А где жалость, там и до любви два шага. Радослав тоже её не любил вначале. Думаю, от жалости к её девичьей тоске пошёл на сближение с нею. Потом же полюбил? Я же видел, как они миловались едва не всякую минуту. А она была такой красоткой с ним рядом, что у меня дух захватывало. Таким цветочком, что всем глазам на радость. Не одному и мужу. До сих пор это помню. А ну как она опять похорошеет?
– А ну как нет? Что будешь делать тогда с таким вот сухим сеном у себя в постели? Будет колоться и мешаться, а куда денешь потом?
– Ты циник, Александр! – Костя поморщился и даже обиделся за Ландыш. Уж кем-кем, а сеном она точно не была. Печальная и худенькая – да, так ведь повеселеет и сразу отогреется от поцелуев и взаимного тепла. Как-то смутно и не вчера оно произошло, но Костя всегда тяготел к Ландыш чисто-мужской своей составляющей, пребывающей не то чтобы в спячке, но под жесточайшим контролем. – Я и не исключаю того, что хочу её полюбить. Мне надоело быть космическим монахом.
– И уж уверен, что она тебе отзовётся? Она же и не женщина уже! Она засохла навсегда в этом смысле. Она рабочая функция без пола и, не побоюсь того, лица. Я, кстати, много таких повидал. Бесполых существ, как мужского, так и женского облика. А иногда и вообще облик таков, что и затруднишься дать ему половую принадлежность. Рабочая пчела, вот кто она. И, кажется, она кусачая, если её затронешь.
Костя с любопытством взглянул на хмурого брата. – Пробовал, что ли, затронуть?
