– Планета – архаичное определение. Скорее, всякая условная планета особое существо, наделённое собственным своеобразием и впечатляющей красотой. И эта красота такая огромная, иногда ужасная, что человеческой души не хватает для её вмещения. Возникает впечатление, что скорлупа души вот-вот треснет, и ты расплывёшься, став облаком в нижних слоях атмосферы. Потом ты прольёшься дождём в почву, утонешь в ней, окончательно задохнёшься, а вынырнешь уже цветком…
– Ужасная красота? Как всегда общие и невнятные слова. Не хочешь говорить и не надо.
– Я всё забыла. Не знаю, отчего так. Иногда моя память хочет проснуться, но не получается.
– Хочешь сказать, что жизнь со мною похожа на дурной и надоевший сон?
– Почему ты так вспотел? – спросила она, ложась рядом, – ты плохо себя чувствуешь?
– Вчера было немного. А теперь уже всё нормально, – он обнял её, но так, как мог бы обнять и подушку. Его мысли были заняты не ею, а чем-то, очень отсюда далёким.
– Ты похудел, – сказала она, – ты и так никогда не был особенно-то избыточно-массивным. Тебе надо отдохнуть и как следует отъесться. Давай сегодня ты останешься со мною и с детьми? Мы отправимся в те селения, оттуда виден дым от костров. Там будет праздник урожая. Будет весело.
– Нет, Лана, мне не до праздников. После того, как отец перестал выходить из своей башни, я страшно устаю. Я кругом один. Он, конечно, всегда помогает советом и прочим, но я реально один. У всякого, кто меня окружает, в голове даже не двойной и не тройной, а многослойный пирог из множества и множества мысленных уровней и противоречивых чувств. Они и себе не каждый день верят, что уж говорить обо мне. Я не могу никому доверять полностью. Лучше бы я не обладал способностью видеть их насквозь. Мне было бы так легче жить. И самозабвенно работать.
– А меня ты тоже видишь насквозь? – Ландыш гладила его гладкую грудь, хорошо развитую, мужественную, но вдруг явственно и остро она вспомнила красиво мохнатую грудь Радослава и осознала, что и половины той страсти, что была у неё к первому мужу, ко второму мужу нет. Он как был, так и остался бледным подобием своего отца. Не совпадающим с ним ни в физических деталях облика, ни характером. – Я хочу тебя… – прошептала она и легла ему на грудь.
– Я не выспался, – лениво отозвался он, – у меня не тот настрой.
Ландыш вздохнула и легла рядом. Она стала гладить его светлые вспотевшие волосы, жаля саму себя за проявленный низкий эгоизм, за то, что домогается к не совсем здоровому мужу. Может, межсезонье было тому причиной. Он всегда плохо себя чувствовал в преддверии наступающего погодного перелома. Он родился таким, – слабым, уязвимым к любому резкому порыву ветра, к обилию резко-пахучих растений, к цветочной пыльце и прочей пыли. Их башня всегда была безукоризненно вычищена, она блестела полами и стенами, стёклами и прочей обстановкой так, что самой Ландыш временами казалось, что она обитает на небе, а не на обычной поверхности планеты, как прочие. Да и вид сверху, с вершины горы, с верхнего уровня самого дома-башни поддерживал такую вот иллюзию.
– Спи, усни мой медвежонок/ Мой большой лесной ребёнок, – вдруг запела она на русском языке старую колыбельную песню, гладя мужа как собственного сына. – Батька твой ушёл за мёдом, /Мать ушла лущить горох/Скоро батька будет с мёдом/ Мать с душистым кисельком…– Ландыш и сама не понимала, откуда она знала такую вот песенку. Она не помнила о том, чтобы хоть кто пел ей самой такую вот колыбельную в детстве. Словно бы ветер со стороны океана принёс ей вдруг и эту мелодию, и сами слова.
– Как смешно ты поёшь, – сказал Руднэй и улыбнулся, закрыв глаза. – Мне сразу захотелось спать. Можно я ещё вздремну? А ты пой. Я почти понимаю, о чём ты поёшь. Но у меня никогда не было ни родного отца, ни родной мамы. Чтобы рядом. Чтобы вот так петь и кормить меня тем, о чём ты поёшь.
– Кто постельку, колыбельку из ветвей сплетёт ивовых/ Кто же песенку споёт/ Кто подвесит медвежонку зыбку лёгкую на ветку/ Кто же песенку споёт/ Будет нянькой вольный ветер/. Ветер песенку споёт/– Ландыш вдруг вспомнила, что эту колыбельную сам же Радослав и напевал однажды, когда крошечная Виталина в первые месяцы своей жизни обитала с ними в том доме на Ирис. Тогда Вика ещё не забрала девочку к себе окончательно. Пел Радослав невнятно, тихо, потому Ландыш и не запомнила всех слов. А вот мелодию уловила хорошо. – Я хочу дочку, Руднэй.
Он не ответил. Он почти спал. Не совсем, но уже пребывал в том самом состоянии, когда сознание по зыбкому мосту через непонятный провал перебирается в страну сновидений, в тот мир, что есть наше зазеркалье. Для нас это сны, для другой нашей сущности, что обитает в том зазеркалье, настоящая жизнь. Для неё наша обыденная реальность – сон. А тот сумбур, что человек выносит из собственных снов – всего лишь шлейф расползающихся образов, не предназначенных для мира, лежащего по ту сторону. Иногда их удаётся ухватить за хвост, рассмотреть и оставить себе навсегда в своей наличной памяти как реальные события.
