— Ну да. Тайна интересна настоящая. А когда ее для чего‑то придумали…
— Но ее же никто не придумывал! — Старик подался вперед, словно то, о чем говорил мальчик, имело особенное значение. — Она же есть! Может быть, мнимая, но есть! Там, среди горячих источников, льда и диких зарослей, кое‑кто слышал внезапную, ниоткуда музыку — как это понимать? Будто бы светящиеся в ночи “орлиные камни” — только ли обман чувств? Почему здесь, нигде больше? Что тут фантазия, тень легенды о стране вечно юных, а что явь? Тайна, последняя тайна Земли!
— Которую вы запросто могли разгадать…
— Да. Но передний край нужен всем. Тайна, доступная каждому, необходима!
— И многие идут?
Старик опустил голову. Да, они об этом думали. Боялись нашествия миллионов. Успокаивали себя тем, что какая‑нибудь загадка шаровой молнии так и не далась человечеству, пока не вмешалась наука, но и она свыше века была бессильна; так что ничего не затопчут, не сотрут тайну в порошок за два–три сезона.
Не затоптали, не стерли… Но что случилось с мальчишкой, с мальчишками всего мира, которых, бывало, хлебом не корми, а подай им НЛО, подай им Несси? И чем таинственней тайна, тем пуще разгораются их глаза…
— Понимаю… — задумчиво проговорил он. — Научная самодеятельность. Что‑то вроде домашнего вязания по соседству с заводом–автоматом, да? Но и рукоделие существует, значит, необходимо! А в заповеднике все без дураков. И трудности подлинные, и разгадка, добудь ее кто, войдет, что называется, в анналы.
Мальчик пробормотал что‑то.
— Что? — переспросил старик.
— Так, припомнилось, — ответил тот нехотя. — Бабушка говорила: на тебе, боже, что нам негоже.
Старик крякнул и, чтобы скрыть замешательство, потянулся поправить костер. В лицо ему пахнуло дымом, он закашлялся, с досадой протер заслезившиеся глаза.
— Послушай, ты, ученик искинта… — сказал он чуть охрипшим голосом. — Если ты думаешь, что это правда…
— Дед, я не хотел…
— Помолчи! Ты сказал правду. Но всю ли? Вот я на старости лет приплелся к своему, так сказать, детищу. Зачем? Не знаю. То есть… Стоп! Заповедник надо было создать, мы его создали, и нам было ясно, ради чего. А вышло что‑то иное, и сами мы, похоже, руководствовались чем‑то иным. Чем? Теперь и вовсе глупый вопрос, а покоя нет. Все до конца познать невозможно, а хочется, чтобы все стало ясным сразу и до конца, так уж мы с тобой, человеки, нелепо устроены. Сами себя загоняем в ловушку!
— Слушай! — Глаза мальчика заблестели. — А что, если…
— Ну, ну?
— Может быть, вы просто пошу…
Он недоговорил, замер с открытым ртом. Над ними точно вздохнуло небо, тишину прорезал дальний нечеловеческий вопль. Оба вздрогнули. Звук раскатился тревожным эхом, мертвенно отразился от скал. Так мог бы вскричать терзаемый муками камень. Вопль и донесся откуда‑то с вершин. И не успело замереть эхо, как над одним из горных зубцов свечой восстало дрожащее белесо–фиолетовое во тьме сияние.
Мальчик привскочил. Даже в алом отблеске притухшего костра его лицо выделилось бледным пятном.
— Орлиные… Это “орлиные камни”?!
— Ну и ну! — Старик шумно перевел дыхание и, словно смахивая что‑то, быстро провел по лицу ладонью. — Вот глупость‑то, аж пот прошиб… Все уже погасло. — Он проворно подкинул в костер пару–другую сучьев. — Нет, это не “орлиные камни”, это кричал и светился обычный лед. Разрядка каких‑то там внутренних напряжений, электризация, искинт все знает лучше меня… Однако нам повезло; такое наблюдается редко.
— Черт–те что и сбоку бантик… — Мальчик смотрел туда, где только что колыхалось фиолетовое зарево, и дрожь голоса перечеркнула иронию.
— Что, повеяло таинственным? — усмехнулся старик.
Мальчик перевел взгляд на костер. Некоторое время оба молча смотрели, как огонь лижет сучья, как в вышину, буравя мрак, устремляются искры, спешат, обгоняя друг друга, к единому для всех черному финишу. Ритм их бега завораживал взгляд. Костер разгорелся, от него веяло успокоительным теплом.
— Ты что‑то хотел сказать, — напомнил старик.
— Я? Ах, да… — Не отводя немигающего взгляда, мальчик улыбнулся каким‑то своим мыслям. — Тайна — она вроде зверя…
— Зверя?
— Ага! Тигров и львов только и делали, что убивали, а как остались немногие, так им заповедник. И с тайнами вроде этого. Вы пожалели последнюю, ну и правильно.
Сказав это, мальчик не взглянул на старика, может быть впервые не ища его одобрения. Тот молчал, ссутулившись.
Пожалели… Почему бы и нет? Никто об этом тогда не сказал ни слова, ничего такого вроде и в мыслях не было. И все‑таки было. Не в мыслях — глубже. Тайны Земли — они же спутники детства науки, всего человечества.
— Да, — сказал он наконец. — Отчасти ты прав. Все мы вышли из страны детства, а вот обратно войти… Пора и соснуть, однако.
Мальчик согласно кивнул. Его томила усталость дня, такая переполненность мыслей и чувств, что на самого себя, вчерашнего, он смотрел будто свысока, как на маленького и уже далекого. Но сейчас это чувство взрослости мешало думать и говорить, клонило в сон.
