— Конвей! — резко произнес O'Mapa. — Вы сделали на редкость нетактичное замечание в присутствии пациента, пребывающего в полном сознании и скорее всего не способного понять человеческого сарказма.
— Нетактичное замечание? — встревоженно переспросил Конвей. — Я… уже подцепил эту инфекцию?
— Я так не думаю, друг Конвей, — вмешался Приликла. — Твое эмоциональное излучение, как и у всех здесь присутствующих, несколько искажено страхом, но этот страх носит диффузный характер и может быть вызван опасениями за самочувствие пациента. Друг Туннекис также ощущает сильный страх, но в данных обстоятельствах это вполне объяснимо. К тому же он всеми силами старается сдерживать свой страх.
— А сарказм я понимаю, — добавил Туннекис, — от кого бы он ни исходил, поэтому извинения излишни.
Операция шла медленно, утомительно и, казалось, бесконечно. Конвей осторожно орудовал микроинструментами, разрушая и отсоединяя от стебельков крупные бордовые цветы, которые только казались крупными из-за колоссального увеличения. Затем он удалял их вместе с жидкостью через тоненькую трубочку. O'Mapa, наблюдая за этим процессом, думал, что он напоминает работу не слишком исправного подводного пылесоса. Однако вместе с обломками кристаллов удалялись отмеренные дозы загрязненной токсинами жидкости, которую Торннастор тут же заменял чистой, в которой, как надеялись врачи, начнут расти новые кристаллы. Медленно, но верно содержание токсинов уменьшалось, и уже, похоже, несколько цветков обоих видов выросли и присоединились к голым стебелькам. Конвей обливался потом. Торннастор следил за движениями инструментов всеми четырьмя глазами. Приликла наведывался в операционную еще четыре раза, но прилетал и улетал без комментариев. Только при седьмом посещении он наконец подал голос:
— Бригада охранников находится на безопасном расстоянии, — сообщил он, ровно паря в дверном проеме. — Но они могут прибыть сюда через три минуты. Я должен напомнить вам о том, что вы пробыли в непосредственной близости от пациента уже почти два часа, и…
— Нет, черт побери! — не дал эмпату договорить Конвей. — Мы уже почти закончили. Я не стану прерывать операцию.
— Я тоже, — подхватил Торннастор.
— Общее эмоциональное излучение здесь… — начал было Приликла, но Конвей снова прервал его.
— Торннастор, — сказал он, — если наш друг-эмпат позовет тяжеловесов-охранников, вы сможете закрыть дверь своим могучим телом? Они ни за что не осмелятся напасть на Старшего диагноста госпиталя, даже если наш администратор даст им такой приказ. Договорились?
— Договорились, — без колебаний отозвался Торннастор.
— Ваш администратор, — решительно заявил O'Mapa, — прикажет им не совать сюда носа.
Конвей бросил на О'Мару, а затем на Приликлу озадаченный, но довольный взгляд и, прежде чем вернуться к прерванной работе, сказал:
— Прошу вас, выслушайте меня. Я здесь никого не боюсь, да и нигде, если на то пошло. И никакой у меня нет ксенофобии… — На миг в его голосе появилось сомнение. — …если только не считать ее первыми симптомами то, что я только что сорвался и накричал на старого друга. Но с психикой у меня, похоже, все в порядке. Как себя чувствует пациент?
— Как себя чувствуешь ты, друг Конвей, я знаю точно, — сказал Приликла, — а друг Туннекис напуган, озадачен и очень смущен.
— Туннекис, — торопливо проговорил Конвей, — что происходит?
— Я не знаю, что происходит, — сердито отозвался Туннекис. — У меня в сознании мелькают картины и звуки. Они бессвязны, разобщены и… их не описать словами. Что… что вы только что со мной сделали?
— Сейчас не время объяснять — получится слишком долго, — ответил Конвей, — но я намерен продолжать делать с вами то же самое столько времени, сколько сумею. — Не вынимая рук из редукционных перчаток и не отрывая глаз от операционного экрана, он взволнованно проговорил:
— Реакция пациента не беспочвенна. Мы начинаем получать результаты.
— Друг Конвей, я тоже не знаю, что происходит, — отметил Приликла. — Судя по тем таблицам, которые мы разработали относительно связи между расстоянием от пациента и действием телепатического контагиона, у всех вас уже должны были появиться ярко выраженные изменения в эмоциональном излучении и поведении. Однако все выглядит иначе: за одним-единственным исключением, симптомы у вас минимальны. Я могу приписать это только тому, что вы являетесь носителями нескольких мнемограмм. Мнемограммы — записи прежних знаний и воспоминаний доноров, не подвержены ментальному влиянию в настоящем времени и потому способны служить неким якорем для вашего собственного сознания. Вы, диагносты, обладающие несколькими партнерами по разуму, сохраняете психическую устойчивость за счет мыслей и чувств доноров мнемограмм. Но это позволяет вам выиграть лишь немного времени. Сколько именно — сказать не могу, поскольку уже отмечаю у вас симптомы ментальной инфекции. Вам скоро придется уйти.
