— Ты когда спал в последний раз? — спросила она затем, пытаясь замаскировать заботу сварливостью. — Видок у тебя похуже, чем у некоторых пациентов в реанимации. Учти, оккупанты твоего разума усталости не ведают. Они были полны сил, когда стали донорами мнемограмм. Только не позволяй им себя дурачить, а то еще начнешь думать, что ты — вечный двигатель.
Конвей сдержал очередной зевок, потянулся к Мерчисон и крепко обнял ее за талию. Руки у него не дрожали, да и alter ego как бы ничего против не имели, но поцелуй получился не таким страстным, как обычно.
— Тебе точно уже пора идти? — спросил Конвей, подавив очередной гиппопотамский зевок. Мерчисон рассмеялась.
— Нет уж, забавляться с тобой в таком состоянии я не стану. Еще концы отдашь, не дай Бог. Давай-ка ложись, а то стоя заснешь. Сейчас я тебе что-нибудь приготовлю — какой-нибудь сандвич с секретом, чтобы твои мнемографические приятели не возражали.
Мерчисон принялась хлопотать около устройства доставки продуктов.
— Знаешь, — сообщила она. — Торни жутко интересуется процессом разрешения Зашитника от бремени. Он попросил меня почаще наведываться к этому пациенту. Если там что-то стрясется, я тебя вызову, да и Старшие врачи из худларианской операционной, думаю, поступят так же.
— Нет, я обязательно должен сам их всех осмотреть, — покачал головой Конвей.
— Зачем же тогда нужны ассистенты, — сердито проговорила Мерчисон, — если ты так упрямо желаешь делать всю работу сам?
Конвей, уже успевший сжевать большую половину первого сандвича, сел на кровать, держа в руке чашку с напитком неизвестного происхождения, но при этом явно питательным.
— Аргументы у тебя веские, согласен, — проговорил он с набитым ртом.
Мерчисон по-сестрински чмокнула его в щеку, не вызвав при этом у Конвея особой страсти, как и у его alter ego, и, не сказав больше ни слова, ретировалась. Наверняка О'Мара ее хорошенько проинструктировал относительно обращения со спутником жизни — новоиспеченным диагностом, которому еще предстояло привыкнуть к состоянию непрерывного умопомрачения.
Не привыкнет — ничего веселого в будущем ждать не придется. И ведь что плохо — Мерчисон ему даже не дала попытаться.
Проснувшись, Конвей ощутил ее руку у себя на плече. То ли он видел кошмарный сон, то ли его посетило чье-то чужое наваждение. Как приятно было теперь раствориться в знакомом, реальном уюте.
— Ты храпел, — сообщила Мерчисон. — Храпел часов шесть, не меньше. Для тебя оставлены сообщения из худларианской операционной и от бригады, обслуживающей Защитника Нерожденных. Наверняка ничего сверхсрочного, поскольку будить тебя не стали. И вообще в госпитале все идет как обычно. Хочешь еще поспать?
— Нет, — ответил Конвей и обнял ее. Она неохотно отстранилась.
— Думаю, О'Мара бы этого не одобрил, — сказала она. — Он меня предупредил о возможности эмоциональных конфликтов, причем настолько серьезных, что из-за них наши отношения могут ухудшиться, если процесс адаптации не будет медленным и сдерживаемым, и…
— О'Мара не женат на самой обольстительной женщине в госпитале, — прервал ее Конвей. — А с каких это пор я стал торопливым и безудержным?
— О'Мара не женат ни на ком, кроме своей работы, — рассмеялась Мерчисон. — И думаю, работа развелась бы с ним, если бы могла. Но наш Главный психолог свое дело знает, и мне бы не хотелось рисковать преждевременным побуждением тебя к…
— Умолкни, — еле слышно проговорил Конвей. «Очень может быть, что Главный психолог был прав», — думал Конвей, прижимая к себе любимую. О'Мара почти всегда был прав. Все alter ego Конвея пришли в движение. С чужеродной брезгливостью они взирали на лицо и фигуру землянки, на ее выпуклый лоб и округлые груди. А когда к визуальным ощущениям добавились тактильные, обитатели сознания Конвея принялись хором выражать возмущение и отвращение.
Они наводняли сознание Конвея образами поведения худлариан, тралтанов, кельгиан, мельфиан, илленсиан и гоглесканцев в подобной ситуации и все до одного нарочито внушали Конвею, что все идет не так, как надо. Они пытались убедить его в том, что он в корне не прав, что рядом с ним должна бы возлежать женская особь, принадлежащая совершенно к иной физиологической классификации, а к какой именно — тут уж все зависело от того, кто из гостей разума Конвея ухитрялся привести больше аргументов в свою пользу.
Даже гоглесканка не одобряла происходящего, но от комментариев воздерживалась. Коун была законченной индивидуалисткой, совершенным примером изгоя среди своих сородичей, которых эволюция заставила стремиться к одиночеству как к единственно возможной форме выживания. Неожиданно Конвей осознал, что пользуется присутствием Коун, ее чертами характера, как уже несколько раз пользовался для того, чтобы отвлечься от мешавших ему мыслей и чувств. Это помогало ему сконцентрироваться на собственных мыслях в моменты, требовавшие сосредоточения.
