Однако колонны, не замечая нас, столкнулись неподалёку, рассыпавшись, и начали бой. Гитлеровцы работали штыками, стреляли, большей частью промахиваясь, а греки, или кем бы ни были воины в древних доспехах, рубили мечами и кололи копьями, тоже не вполне добиваясь результата. Толпа постепенно окружила нас с Сивкой, так что я и Сам Дурак приготовились отражать нападение. Однако Сивка вдруг преподнесла небольшой сюрприз.
Она вздрогнула, изогнулась всем телом и распрямилась, выплёвывая из пасти комок зелёной слизи, покатившийся прямо сквозь кучку гитлеровцев. Комок рассыпался, открыв нашим взорам ободранного, почти лишённого одежды и всего облепленного противной тягучей субстанцией капитана Покобатько. Его раскрасневшееся лицо было скорчено в жуткую злобную гримасу, и он орал, безумно вращая глазами:
- Сволочи! Подонки! Всех перестреляю!
Он и вправду начал беспорядочно палить в фашистов, внеся в бестолковое сражение ещё большую сумятицу. Кто-то упал. Немцы, растерявшись, начали потихоньку отступать, преследуемые яростно нападавшими греками. Постепенно войска отодвинулись от нас, и Сам Дурак опустил свой меч, пробормотав: «Пронесло».
Через мгновение, впрочем, от удаляющегося строя греков отделилась одна фигурка и, смешно переваливаясь на коротких ножках, засеменила к нам. Сам Дурак вначале напрягся, но затем на его лице отобразилась улыбка.
- Кентел! – воскликнул он.
Это действительно был Кентел Рах собственной персоной, одетый в короткую шёлковую юбку, металлические доспехи и высокий шлем с перьями. В руках он держал сверкающий медный щит и короткий острый меч.
- А беззубые старухи ковыряются в носу! – выкрикнул он, подбегая, и, радостно подпрыгнув, закрутился на одной ножке в некоем подобии фуэте.
- Нашего полку прибыло, - прокомментировал Сам Дурак. – Ну что, Кентел – может, у тебя есть какие-то идеи, что нам делать дальше?
Кентел остановил вращение, задумался, вздохнул и произнёс:
- Пути Господни… Не знаю, в общем.
- Да уж, - вставил я.
Сивка, лежащая рядом, тихо простонала, словно бы напоминая о себе.
- Эй! – раздался крик издалека. – Не стг’еляйте!
В нашу сторону шагал по пустырю человек в форме немецкого офицера. Выглядел он противоречиво: с иголочки мундир, но драные валенки на ногах, в одной руке пистолет, в другой импровизированная котомка из Павлово-Посадского платка, на лице широкая улыбка, а брови сдвинуты, и глаза бегают с подозрением.
- Виноват, - сказал он, подойдя на расстояние пары шагов. Похоже, обращался он в большей степени ко мне, чем к остальным. – Я услышал, что вы говог’ите по-г’усски. Здесь это г’едкость.
- Вы услышали с такого расстояния? – усомнился я.
- У меня везде уши, - незнакомец расстегнул нижние пуговицы мундира, приподнял исподнее и продемонстрировал в районе своего пупка шевелящееся розовое ухо.
- А вы, собственно, кто? – поинтересовался Сам Дурак.
- Прошу извинить, не пг’едставился, - он развёл руками. – Меня зовут Лейбниц. Я советский г’азведчик. Или, как сейчас модно говорить, г’усский шпион. Понимаете ли, был забг’ошен в самое сег’дце вг’ага, служу господину фюг’ег’у как могу, а указаний из Центг’а давно не поступает. Судя по тому, что пг’оисходит вокг’уг и что я слышал, Советского Союза-то уже давно не существует… Что мне делать, куда податься? Что делать стаг’ому евг’ею в вег’махте?
- Так вы еврей? – удивился я.
- Да-да, пг’едставьте себе, - ухмыльнулся разведчик. – Между пг’очим, Лейбниц – это моя настоящая фамилия, не пг’ишлось даже подпольную кличку пг’идумывать. А что пг’икажете делать? Паг’тия сказала – внедг’иться, так что я внедг’ился, стал истинным аг’ийцем со всеми вытекающими последствиями.
В этот момент пролетающий мимо сенбернар с сердитой мордой рявкнул на Лейбница:
- Яволь!
- Какие яволи в миг’ное вг’емя? – возмутился Лейбниц, и, достав из кармана красную книжечку, продемонстрировал собаке, которая, впрочем, уже удалялась: - Я член КПСС с тысяча восемьсот двенадцатого года! Натуг’альный, не суг’г’огат… - Лейбниц вздохнул: - Впрочем, вашей лошадке, кажется, плохо… Г’азг’ешите помочь.
Он приблизился к Сивке и извлёк из котомки зелёную бутыль с мутной жидкостью.
- Свег’хсекг’етное сг’едство, - пояснил он, отвинчивая пробку и вливая жидкость Сивке прямо в пасть. – Залечивает телесные г’аны, но имеет побочный эффект – вызывает неутолимую тоску по Г’одине. Мне тоже пг’ишлось употг’еблять неоднокг’атно. Может быть, поэтому мне так хочется домой, в Советский Союз…
Сивка сделала несколько больших глотков, затем моментально вскочила на ноги и повернулась к нам повреждённым боком, на котором, дымясь, прямо на глазах затягивалась недавняя рана. Она повернулась к Сам Дураку, издала гортанный звук, сопровождаемый свистом, и согнулась. Из зелёного горба на её спине начали выдвигаться два отростка, которые быстро росли и раскладывались в большие кожистые крылья.
- Ох и ничего себе, - пробормотал Сам Дурак.
- Я же говог’ю – ностальгия твог’ит чудеса, - грустно пояснил Лейбниц.
Сивка замахала крыльями, крикнула торжествующе и, поднявшись над нами, сделала круг, после чего полетела прочь.
