Утро выдалось пасмурным, но необъяснимо приветливым. Я вышел на балкон, вдохнул полной грудью дивный, благоухающий осенью воздух и потянулся всем телом, наслаждаясь чувством абсолютного физического здоровья. День без пьянки — и я уже, как огурчик, а завтра окончательно войду в полную форму. Это хорошо…
Из спальни выползла Герда — как-то она похудела, что ли? Да… стоматологический самопальный «Алка-Зельтцер» до добра не доводит и в прок не идет — это можно считать установленным фактом. Я поднял трубку, заказал обильнейший завтрак и пару литров сока. Герду надо спасать! Вся эта неукротимая диарея ведет к дегидратации организма и потере веса, так что Герде срочно необходимо отъедаться. Впредь будет умнее и не будет тянуть в рот всякую подозрительную гадость.
Герда жадно набросилась на завтрак и уплетала за обе щеки, а я удовлетворился лишь парочкой тостов и кофе. Я как раз встал из-за стола, когда в номер вошел Похмелини, обряженный в сверкающий фрак. Ни тебе дурацкой шапочки, ни тебе галифе, ни тебе офицерских сапог — удивительно…
— Симпатичный костюмчик, — прокомментировал я. — Куда собрался? На конференцию великих инквизиторов, бессовестно выдающих себя за стоматологов? Так для этой оргии следовало обрядиться в алую кровавую мантию и набить карманы «Виагрой», чтобы профессионализм не упал…
— Шут космический… Очень иронично. А известно ли тебе, что первые зубодеры, давшие официальное начало стоматологии как таковой, зародились именно в подвалах испанской инквизиции?
— Свою книгу об инквизиции, помнится, я зачитал до дыр. Я не исключаю, что ее автором был испанский стоматолог, потомок первых зубодеров. Хорошо, что ты итальянец, — окажись ты испанцем, я бы выскочил в окошко от ужаса…
— Паяц, я, собственно, зашел попрощаться и пожелать вам удачи, — сказал док, поправляя галстук-бабочку, — может так статься, что мы больше не увидимся.
— Ну что ж, док, до встречи в аду. Надеюсь, не слишком скорой встречи. Кстати, вот такой костюмчик, как у тебя, отлично подходит для погребения. Люди почему-то считают, что покойник в гробу должен быть нарядным, будто бы ему не все равно.
— Да иди ты к черту! Придурок. Я вхожу в образ. Завтра я в этом фраке иду на официальный прием, который дает моя одногруппница — главный стоматолог города Анестезия Григорьевна. Я должен быть неотразим.
— Анестезия? Это имя такое? Сугубо медицинское?
— Настя это! Анастасия! Анестезией мы ее в институте называли, — ответил док, и в его глазах заметались шальные огоньки.
— Ага… одна из тех веселых девчонок, с которыми ты в студенческую бытность по кабакам да по кустикам шарил?
— Точно!
— Виагру не забудь…
Мы с Гердой попрощались с великолепным Похмелини. Я крепко пожал ему руку, а Герда, сделав над собой усилие, прекратила обжираться, встала и звонко чмокнула доктора в щеку. Не скажу, что я буду без него скучать, но с ним было как-то веселее. Не люблю прощания, мне больше нравится формула «побуду с вами недолго и уйду незаметно», а официальные прощания рождают пустоту, независимо от того, уезжают ли от тебя или уезжаешь ты сам…
Герда вернулась к завтраку, а я оделся и вышел из гостиницы.
Мне хотелось прогуляться напоследок по улицам этого города в спокойной обстановке, ибо, начиная с завтрашнего дня, мне будет не до прогулок. Я хотел пройтись, купить малогабаритных сувениров и открыток с видами этого Киева. Если мне удастся вернуться в свой мир, то я хотел бы сохранить память об этом приключении, а также иметь твердую уверенность, подтвержденную осязаемыми сувенирами, что мне все это не пригрезилось в наркотическом бреду. Мысль, что происходящее мне грезится, а на самом деле я все еще нахожусь на грязной даче, что нога моя сломана, что ребра прострелены, а за мной по пятам идут убийцы, заставила меня поежиться. Б-р-р… но, как говорил шпион, — мыслить надо позитивно, — слишком все натурально, чтобы быть банальным бредом.
Я бродил по улицам, любуясь здешними красотами, и высматривал среди прохожих немецких диссидентов. Таких было действительно немало, и на них действительно не обращали особого внимания. Я прогулялся по площади, прошелся по Крещатику, поднялся по бульвару Кирилло-Мефодиевского общества и, наметив большой крюк, отправился в сторону улицы Большой Житомирской. Потеряться я не боялся — если ориентируешься в одном большом городе, то сориентируешься во всех. Этот путь я решил проделать по подворотням — именно в подворотнях течет настоящая, не рекламная жизнь, это всегда интереснее, хотя и менее привлекательно. Я смело вошел в первый попавшийся узкий проход между домами.