Это – рассказ о том, как всё было в состоянии неизвестности, всё холодное, всё в молчании; всё бездвижное, тихое; и пространство неба было пусто. Или так: когда вверху не названо небо, а суша внизу была безымянна, Апсу первородный, всесотворитель… Или даже так: около четырёх с половиной миллиардов лет назад в газопылевом облаке рукава Ориона галактики Млечный путь случился гравитационный коллапс.Но ведь всё это – сказки! О том, как всё было на самом деле, а главное, чем обернулось для человечества, читайте в новом романе Бориса Георгиева, написанном в лучших традициях научной фантастики.
Я хотел поставить точку и проглядеть письмо по диагонали, но текст пропал с экрана. Всё пропало, чёрный квадрат. Пока я пытался понять, что бы это значило, компьютер писком выразил протест и показал вместо выстраданного письма загрузочную дребедень.
– Что за…? – спросил я, но сообразил: поздно, руганью делу не поможешь.
– Опять?! – возопил я в праведном гневе, оскалился и глянул в окно, подбирая эпитеты. Рыбий костяк из балок и стропил в апрельской сини, перевёрнутый остов судна, – зародыш крыши соседского дома был пуст. Не ползали по нему грузные ватные тени, не трещали сваркой и не орали матерно, роняя с лесов всякую дрянь. Суббота, припомнилось мне. Вчера вечером они пошабашили, задолго до звезды, и явятся послезавтра, раненько. Станут азартно перекликаться в семь утра, а часам к восьми затрещат сваркой, вот тогда и надо будет орать им из окна, что работать невозможно, если так скачет напряжение.
Я прослушал праздничное «тада!» системы, лениво потянулся – проверить, всё ли пропало или текст успел самосохраниться каким-то чудом, но мне пришло в голову, что надо бы звякнуть в диспетчерскую электрикам. Их спросить, что за шутки со светом. Я набрал воздуха, готовясь исторгнуть стон, и тут до меня, наконец, дошло, что случилось на самом деле. Очередная выходка переводчика. Пары секунд хватило на выяснение – так и есть, пришло письмо, торчит во «входящих» жирная единица. И это притом, что нет связи, не подмаргивает пыльным глазом модем. Ещё не ожил после перебоя питания.
Переводчик мой – большой оригинал. Деликатность не позволяет ему общаться напрямую, и он всякий раз изыскивает обходные пути. Первое время расписывал посланиями стены, до полусмерти пугая мою жену. Потом я дал понять, что даже если надпись на следующий день сама собою исчезнет, осадок останется, и тогда он переключился на компьютер. Делает вот что: устраивает обрыв сети, снимает всё с диска, затем выкладывает обратно, добавив от себя, что нужно. Я решил – пусть. На фоне художеств соседских строителей ещё одна внезапная перезагрузка в день не выглядит бедствием, и уж, во всяком случае, это лучше, чем прямой контакт с переводчиком. Обычно после непосредственного общения с ним я похож на развалину. Однажды жена по незнанию даже вызвала скорую. Но эксцентричность переводчика с лихвой компенсируется его профессиональным уровнем – лучшего преобразователя волновых функций и знатока реликтовых диалектов я не встречал.
Нельзя сказать, что письмо застало меня врасплох, как раз накануне я обратился к бесцеремонному моему корреспонденту за помощью. Приспичило мне истолковать полиграммы, найденные при раскопках Третьей Большой Машины. Скорого ответа ожидать не приходилось, и вовсе не потому, что дешифровка полиграмм для него затруднительна. Просто этот шалопай… Я по-прежнему имею в виду переводчика, и вам придётся смириться с тем, что не называю его имени. Он категорически против сокращений, но возьмись я озвучить полное его самоназвание, боюсь, не успею до второго пришествия.
Да, так вот, этот шалопай никогда не относится всерьёз к заданиям, которые получает от меня. Выполняет в последнюю очередь. Не знаю, считает ли он мои проблемы пустой забавой или ему просто скучно с ними возиться, но обыкновенно он не торопится.
Поскольку перевод полиграмм нужен был мне срочно, я скорее обрадовался, чем удивился, и поспешно открыл письмо. «Твоё восходительство, живи! Как метаболизм? Как размножение? Как промысел?» – прочёл я обычное приветствие. Переводчик мой, когда пытается быть вежливым, становится на редкость грубым и вульгарным. Никому кроме него не придёт в голову спросить, как у меня обстоят дела с размножением, и назвать мышление промыслом, о метаболизме же в деловой переписке, как правило, вообще не заходит речь, хотя нельзя отрицать, что из-за нарушения обмена веществ остальные процессы могут стать невозможными. Я покрутил головой, поворчал: «Свинство!» – хоть прекрасно знал, что ничего плохого корреспондент мой не имел в виду; поднялся, кряхтя; сходил к окну и закрыл форточку, чтобы не мешал синичий щебет – чтение перевода требует максимальной сосредоточенности. Затем я снова уселся и стал читать:
«Твоё восходительство, живи!
Как метаболизм? Как размножение? Как промысел?