Если говорить о других видных космистах, которые так или иначе повлияли на идейные убеждения Людвига Клагеса, то необходимо назвать поэта Людвига Дерлета. Он был крайне сложным человеком, так как, с одной стороны, был приверженцем оккультных воззрений, близких к розенкрейцерам, с другой стороны, видел себя «воинствующим христианином». Однако это был человек, который не только проповедовал агрессивный, почти орденский католицизм, но и был прекрасно знаком с другими религиозными течениями. Впервые гностическое влияние он ощутил после знакомства с сэром Жозефом Пеледаном, гроссмейстером Ордена Розенкрейцеров и Храма Грааля. Несколько позже Дерлет, подобно Шулеру, познакомился с Генри Папюсом. Именно Дерлет подсказал Шулеру одну интересную мысль. В своем докладе «Термы, игры, солнечный ребенок и цезаризм» Шулер указывал на возможность пролития крови для овладения светом противника. Чтобы понять кровавые ритуальные убийства, он очень рекомендовал изучить труды баварского философа Баадера. Франц Бенедикт фон Баадер (1765-1841) родился и умер в Мюнхене, где совместно с Якобом Беме изучал теософию. В своем окружении он считался гностиком, хотя на самом деле всю жизнь оставался католиком. Именно Баадер был одним из тех мостиков, которые вели к немецкому идеализму. Хотя бы по этой причине Шулер и Клагес, никогда не скрывавшие своего скептического отношения к христианству, разорвали отношения еще в 1901 году. Известный на всю Германию поэт Стефан Георге хотя и не был космистом в полном понимании этого слова, но был близок к кружку — его можно было бы назвать «специально приглашенным гостем». Клагеса этот поэт-мистик впечатлил воспеванием силы снов (эта тема также была затронута в «Космогоническом Эросе»). Георге пытался уладить конфликты, возникавшие в кружке, но это было совершенно безнадежной затеей, а потому со временем он занял позицию стороннего наблюдателя. О том, насколько сильное впечатление на Клагеса произвел Георге, говорит хотя бы тот факт, что в первой книге, посвященной этому таинственному поэту (она увидела свет в 1902 году), Клагес говорит о нем не как он поэте, но как о провидце. Впрочем, философ потом попытался отказаться от своих слов, но они не выглядели «легкомысленными»: «В древности было достаточно только лишь слушать, сейчас задача состоит в том, чтобы заново освятить раннее оскверненные слова». Кроме того, Клагес никогда не скрывал своих симпатий к язычеству: «Языческая речь — это не часть истории, а вера в действительность сиятельного момента». Именно в этом Клагес видел главную задачу поэзии как таковой. Читатель должен был получить надличностные впечатления, стать частью силы, заново запускающей «волну жизни». Но одно стихотворение Клагес ценил особенно:
Здесь вызывающее озноб описание пейзажа никак не связано с человеческим «Я», но только с природными стихиями (или, иначе говоря, элементами). Но самое главное, что видел Клагес в этом стихотворении, — это возможность покинуть собственно «человеческую страну» и вступить в земли, где нет никакого культурного слоя. Однако восхищение длилось недолго. Клагес и Шулер хотели подтолкнуть Стефана Георге к более жесткой, почти непримиримой критике «духа времени», перейти в борьбе с миром наживы от слов к делу, но этого не произошло. Стефан Георге (подобно Рихарду Вагнеру) не видел себя в среде актуальных событий, он намеревался вознестись над культурой и перейти в мир символов, обрядов и ритуалов. Позже Клагес, окончательно разочарованный в Георге, изображал его как «эстетствующего артиста», который в итоге окружил себя раболепствующими поклонниками (собственный кружок Стефана Георге).
Сразу же надо оговориться, что в Германии и Европе Стефан Георге имел более чем неоднозначную репутацию. С одной стороны, он считался величайшим из живущих немецких поэтов. Принимая во внимание мистицизм Георге, который во многом был почерпнут у Альфреда Шулера, многие видел в нем «литературного мага», пророка, гуру, оракула, который был готов формировать новую интеллектуальную элиту. В Берлине, Мюнхене и Гейдельберге Стефан Георге основал
