Вскоре я увидел, что автомат в условиях невесомости работает плохо. В одну кювету вода не поступает, а в другую поступает слишком обильно, от чего горошины подгнивали. Из канала срывались огромные капли воды и я гонялся за ними по станции с салфеткой. Нужно было спасать эксперимент. Я заменил горошины, отрезал шланг и стал аккуратно поливать вручную. Несколько часов пришлось повозиться с аппаратом.
Перед нами поставили вопрос: на земле все растет вверх, а на станции нет верха и низа. В каком направлении будут тянуться ростки? Ученые считали, что расти они будут на свет. Тут я заметил, что ростки запутываются в марле и потому растут не по науке. Я освободил их от марли, но вскоре они опять запутались.
Дело в том, что в школе я ненавидел биологию и ботанику! Пестики и тычинки просто выводили меня из себя. И я просто перепутал корешки со стебельками. Я зря копался в марле: это был корень и развивался он правильно.
Из-за нелюбви к ботанике я чуть не погубил эксперимент. Когда я выступаю перед школьниками, всегда рассказываю им этот эпизод и призываю учиться на отлично по всем предметам, а по тем, к которым лежит душа, – на отлично с плюсом.
Эксперимент прошел успешно. Горох пророс! За месяц стебли выросли, а уже другие экипажи довели горох до цветочков, ну, а потом стали выращивать на орбите и другие продукты. Это не только научный эксперимент, но и психологическая поддержка для космонавтов.
С тех пор я слежу за биологическими экспериментами. Я знаю, что в Красноярском Институте Биофизики испытатель провел тринадцать месяцев в совершенно замкнутом пространстве! Ему туда ничего не подавали: ни воздуха, ни воды, ни пищи. Он сам обеспечивал уход за оранжереей и сам от этой оранжереи и дышал, и пил, и ел. Вот этого в мире кроме нас еще никто не достиг. В США даже не смогли замкнуть пространство по воздуху и свой эксперимент прекратили.
А у нас беда в другом: этот Красноярский институт прекратили финансировать! И чтобы не прекращать разработку этих уникальных новейших технологий, не существующих нигде в мире, они вынуждены работать на иностранные гранты. И если мы не будем финансировать свои научные программы сами, то уже через год или два нашими системами будут владеть иностранцы. Кто платит, тот и заказывает музыку. Я не вижу, в чем еще, кроме туалета, мы можем вырваться вперед, чтобы нас просили: «Пожалуйста, примите участие в межпланетных полетах! Вы это делаете лучше нас. Мы без Вас не справляемся. У Вас лучше, дешевле, надежнее».
Так назывался документальный фильм, который мы с Губаревым сняли в полете о вводе в строй солнечного телескопа. ЦУП считал эту задачу невыполнимой. Мне за самодеятельность влепили выговор. Наконец я додумался, как можно починить телескоп, но… В чем-то ошибся, и ничего не получилось. И хочется, и не получается, и ЦУП не поддерживает. Именно эта история легла в основу фильма. Мы с Алексеем Губаревым были и сценаристами, и режиссерами, и звукооператорами, и осветителями.
На Земле мы доснимали только некоторые крупные планы, в которых не было необходимости показывать невесомость. При этих досъемках мне приходилось играть, вспоминая свои ощущения. Получилось неплохо! Нам помогал режиссер Капитановский. Я пытался озвучить фильм, но у меня это вышло неудачно, я упорно не попадал в движения губ. Тогда пригласили актера, который озвучил еще хуже, хотя и красивым голосом. Я-то знал, о чем говорю, а он путался в терминологии, в произношении и ударениях.
Хотя до нас было много фильмов о космосе (это естественно, ведь я – космонавт № 34). Но все они были о великолепно работающей технике, суперменах-космонавтах, которые рапортовали: «Аппаратура работает нормально. Чувствуем себя хорошо». Даже когда аппаратура ломалась и космонавтам было не хорошо. Наш фильм «Командировка на орбиту» не о безупречных покорителях космоса, не о сверхчеловеках. А об обычном человеке в космосе, который так же ошибается, так же переживает, как и на Земле, и так же болеет.
И все равно из «Командировки» цензоры вырезали наши слова, что в космосе тошнит и голова болит. Хотя мы боролись и даже представили справку Минздрава, что такое действительно случается. На то время столь откровенный взгляд на космонавтику был уникальным для кино. Так что на Московском международном кинофестивале в конкурсе документальных фильмов картина получила Серебряный приз: земной шар из полудрагоценного камня с серебряной орбитой.
Он, правда, у меня не задержался. Председатель кинофестиваля, вручая приз, хотел меня обнять. И я эту тяжелую штуку, чтобы не мешала, отдал кому-то, кто рядом стоял. А когда обернулся, приза уже не было! Исчез! Я его лет через 10 случайно увидел в кабинете директора киностудии «Центрнаучфильм». Где он сегодня? Не знаю. Давно ничего не слышно про «Центрнаучфильм».
