Тогда я вдруг начинаю громко орать какую-то песню, мой партнер поддерживает. Индус тоже подпевает, постепенно розовеет, приходит в себя.
Но позже, в кабинете у начальства, нам пришлось еще хуже, чем в капсуле. В ней ведь были установлены очень чувствительные микрофоны, с которых все звуки передаются на корабль. Даже шепот слышно отлично. Так что можете себе представить, что творилось на корабле во время нашего громкого «пения».
Я был ленинградским мальчиком, сугубо городским, хотя и прожил два военных года в деревне. Вокруг асфальт, гранитные набережные, рельсы, звон трамваев, рев моторов. Я любил эту «музыку». Когда отец вывозил меня на дачу, я там изнывал от тоски. На уроке ботаники все эти пестики-тычинки меня изводили. Но только когда что-то теряешь, тогда начинаешь ценить по-настоящему. В космосе теряешь природу. Вот говорят: космическая тишина. Да нет там никакой тишины. Там работают моторы, щелкает телеметрия, вентиляторы подвывают. Наоборот, надо уши защищать от шума. А зелени нет, реки нет, природы нет. И когда я выращивал в Космосе горох, вдруг поймал себя на том, что я к этим росткам гороха прилетаю, как в рощу, просто полюбоваться. Когда вернулся на Землю, понял, как это прекрасно – лес, поле, озеро.
Журналисты мне все время намекают, что при отборе в космонавты большую роль играла «гагаринская улыбка». Когда я улыбаюсь? Когда вижу прекрасную картину, читаю какую-то добрую книжку, вижу улыбку ребенка, узнаю о каком-то благородном поступке, я, улыбаюсь. А улыбаться без причины – первый признак сами знаете чего. Я еще не дошел до этого.
Да, я часто улыбался, но напоминаний об этом не любил. Я злился: «Что заладили: улыбка да улыбка?! Разве у меня нет других достоинств?!».
Я – доктор физико-математических наук, даже какое-то небольшое направление в науке о земной атмосфере создал. Управлял самолетами, гонял на мотоциклах, в общем, много неплохих качеств…
Но однажды, на приеме в чешском посольстве, какая-то женщина мне сказала: «У меня есть подруга, она тяжело больна. А увидела как-то вас по телевизору и говорит: „Ему, наверное, труднее, чем мне, а он улыбается!“
Вроде уже заживо себя похоронила, а тут вдруг ожила». После этого разговора на свою улыбку я уже не обижаюсь. Говорят, улыбка отражает внутреннюю сущность человека. А глаза – зеркало души. Значит, у меня хорошая душа.
Я дважды встречался с Папой Римским. И вот как-то при мне журналист Генрих Боровик задал ему вопрос: «Трудно быть папой?». Папа подумал и сказал: «Трудно. Но с Божьей помощью можно». Так что – с Божьей помощью будем преодолевать все трудности и улыбаться!
Когда «легковерен и молод я был» и работал в конструкторском бюро, со мной случился казус. Я долго не мог найти для себя подходящую стрижку. У меня были очень непослушные волосы, они росли жесткими пучками и распадались на пробор, как у приказчиков из фильмов по Горькому. Мне это очень не нравилось, и я отрастил длинные волосы. Потом подстригся «под бокс», пробовал «польку», но как-то все эти стрижки мне не пошли. И вот однажды я случайно подстригся «под ежик». Это было еще в студенчестве. И мне понравилось! С тех пор я так и стригусь вне зависимости от моды.
Но когда я приехал работать в Подлипки, мне кто-то посоветовал сделать укладку крупными волнами. Я пришел в самую лучшую в Москве парикмахерскую на улице Горького в мужской зал и говорю: «Уложите мне волосы крупными волнами». Мастер отвечает: «Пожалуйста, только такую укладку в мужском зале не делают, пройдите в женский». Меня посадили в кресло, но что делали на голове, я не видел. А когда все было закончено, я посмотрел на себя в зеркало и замер от ужаса: я был похож на каракулевого барашка! Оказалось, что вместо укладки крупными волнами мне сделали шестимесячную завивку…
Я вернулся к себе в общежитие и полночи пытался отмыть волосы. Утром я был уже более или менее похож на мужчину и пошел на работу. Но едва я появился, наши расчетчицы из КБ попадали со смеху. «Ой, – говорят, – смотрите, Жора-то завивку сделал!» Выяснилось, что спереди, где себя видел, я перманент отмыл, а сзади не догадался. Весь красный, я выскочил в туалет и теперь уже принялся отмывать затылок.
Перед полетами я стригся несколько короче обычного – и этого мне хватало даже на три месяца, чтобы не потерять человеческий вид. На орбитальной станции стричься не приходилось. А вот ребята, у которых волосы подлиннее, во время длительных полетов были вынуждены стричься в космосе. Там это происходит так: один стрижется, другой ловит волосы пылесосом. А вот бриться на орбите приходилось, наверное, всем космонавтам. У меня была электробритва «Агидель» со специальным пылесосиком. Чистили бритву с помощью большого пылесоса. Должен сказать, что и в длительном трехмесячном полете отечественная «Агидель» меня не подводила.
