Первый туполевский самолет АНТ-1 разительнейшим образом отличался от гигантских туполевских бомбардировщиков и пассажирских лайнеров, которые привыкли мы видеть сегодня. Это был крохотный одноместный самолетик, иначе говоря, авиетка смешанной конструкции — из металла и дерева. Размах крыла всего 7 метров, длина аэроплана — 5, мотор мощностью в 35 лошадиных сил — меньше, чем у «Запорожца». Но с этого АНТ-1, который взлетел в небо 21 октября 1923 года, и начинается славная династия самолетов туполевского ОКБ. После АНТ-1 наступила очередь АНТ-2. Его дебют в небе состоялся 26 мая 1924 года. Самолет опять-таки был небольшим, двухместным пассажирским. Но в нём уже была реализована на практике мечта цаговцев о цельнометаллическом самолете.
В это же время в Европе некоторые авиационные фирмы начинают также строить цельнометаллические самолеты. И в 1924 году Архангельского и Стечкина коллегия ЦАГИ командирует в Берлин, Париж и Лондон для ознакомления с последними достижениями науки. Прибыв в Берлин, Архангельский и Стечкин отправились к профессору Прандлю, чья аэродинамическая лаборатория была известна во всем мире. Узнав, что его посетители из Советской России, ученики самого Жуковского, профессор Прандль сделался очень любезным хозяином и в течение двух недель знакомил Архангельского и Стечкина со своими работами, так что пребывание в Берлине оказалось очень плодотворным.
Затем они уехали в Париж. Здесь их ждали в лабораториях знаменитой «Эколь политехник» — политехнической школы — самого известного во Франции технического вуза. Кроме того, они побывали на авиазаводах. Работу свою закончили быстро, и у них осталось несколько свободных дней. Шура вместе со Стечкиным решил съездить в Канны, тем более что там жил дядя Архангельского — Николай Евграфович Попов. В 1910 году он уехал во Францию лечиться после авиакатастрофы и, женившись, остался в этой стране.
По дороге в Канны произошел забавный случай. Усевшись в поезд, который отошел от Лионского вокзала, Архангельский и Стечкин случайно оказались в разных купе. Архангельский стал располагаться на своем месте, как дверь в купе вдруг отворилась и вошла дама с двумя молодыми девушками. Архангельский тотчас же вскочил и помог им положить чемоданы и сумки в багажные сетки, поклонился в ответ на благодарность и уселся у окна, разглядывая картины парижского пригорода, мимо которого мчался поезд. Но через две минуты он почувствовал, что девушки смотрят на него в упор, и чуть не вздрогнул, услышав русскую речь.
— Посмотри, Ира, на него, — сказала одна из них, — правда, он удивительно красив.
— Очень, — отозвалась другая, — но ты знаешь, он, хотя и говорит прекрасно по-французски, но на француза непохож.
— Может, он англичанин, — ответила Ира.
Услышав это, Архангельский встал, вышел в соседнее купе к Стечкину, выбрал из пачки газет лондонскую «Таймс», вернулся обратно и уселся у окна, загородившись газетой. «Таймс» убедила девушек, что Архангельский действительно англичанин.
Теперь Ира решила перейти к активным действиям.
— Как бы нам с ним познакомиться? — сказала она.
— Спроси у него, который час, а потом начни разговор о погоде, посоветовала вторая.
— Нет, — решительно возразила Ира, — я лучше предложу ему шоколадных конфет. — И встала, потянувшись к багажной сетке.
Архангельский тотчас же отбросил газету и услужливо снял ей с сетки небольшой саквояж. Ира раскрыла саквояж, вынула коробку конфет и со словами: «Не угодно ли, месье!» — протянула ее Архангельскому. Тут он не выдержал и провалил игру.
— С детства не люблю шоколада, — сказал он по-русски.
Девицы ахнули и залились румянцем. Впрочем, на их счастье, поезд, подъезжая к станции, замедлил ход, и они, схватив багаж, выскочили из купе.
Приехав в Канны, друзья отправились прямо к дяде, который жил в большом особняке. Однако его в городе не оказалось, и камердинер, окинув гостей снисходительным взглядом, после долгого раздумья все же предложил им небольшой флигель во дворе. Архангельский и Стечкин согласились и, переодевшись, отправились осматривать город.
В тот же вечер, посетив один из местных баров, они мгновенно превратились в знаменитостей. Подумать только, в Канны приехали инженеры из загадочной, непонятной России. Хорошо одетые, говорящие на отличном французском языке, с безукоризненными манерами, они совсем не были похожи на тех диких варваров, какими изображали большевиков в глазах французских обывателей белоэмигранты.
Почти весь вечер им пришлось отвечать на такие идиотские вопросы, как «обобществление» женщин в России, или объяснять, что нэп — вовсе не возврат капитализма. На следующий день друзья поехали в казино в Монте-Карло, благо оно было рядом с Каннами, и здесь впервые увидели рулетку.
— Давай поставим, — предложил Стечкин.
— Зачем? У нас же нет лишних денег, — возразил Архангельский.
— Рискнем. Поставь 20 франков.
— 20 много. Лучше один.
— Поставь 20.
Архангельский вдруг почувствовал, как в нем просыпается азарт игрока. А вдруг? Чем черт не шутит!
— Хорошо, — сказал он, — но учти: проиграем, завтра без обеда и ужина будем.
