– Малец, ты чо – борзый? В пятак давно не получал? – как-то неуверенно произнес зачинщик передряги, окончательно запутавшись и уже не соображая, по чем фунт лиха.
– Вот ты даешь, Петр, – усмехнулся всегда обычно молчавший стропальщик дядя Лева, к которому все относились с уважением за его "прошлые заслуги": как сам он шутил, за двенадцать лет – два института закончил, – Ты за пять минут умудрился двух врагов нажить. Будешь свой шнобель совать, куда ни попадя, однажды так нарвешься, что дорогая хрен узнает, какой у танкиста был конец.
После дяди Левиной тирады все, за исключением, наверно, только Жени, рассмеялись. То ли над уже затертым каламбуром, прозвучавшим из уст дяди Левы как-то по-особенному. То ли над ожидавшим расправы и оттого, видимо, онемевшим Петручио. А потом все вдруг замолчали, как по команде. С интересом ждали, осмелится тот возразить еще и дяде Леве? От этого зависел весь последующий расклад событий. И до Петручио, видимо, дошло. Здоровый инстинкт самосохранения возобладал.
Когда подъехали к вертодрому, как раз из-за вершин леса, что вдалеке сплошной темной линией ельника прочерчивал горизонт, выглянуло солнце. Женя залюбовался. Оранжевая полоса над черной гребенкой деревьев, плавно переходившая почти в белый, потом светло-голубой, постепенно загустевающий до яркого синего, прочертила горизонт. Ослепительное пятно показавшего край солнца, из которого вертикально, почти незаметно расширяясь, уходил наверх тонкий луч, вызывало какой-то внутренний восторг, словно это был сам Бог, снизошедший до таких пределов, где его уже смогло увидеть человеческое существо. «Картина неземная… – пришла в голову мысль, – но на Земле». Нигде и никогда он не видел таких красок, как в осенних рассветах и закатах Западной Сибири. Этому мог позавидовать любой художник-фантаст – воображения на такое вряд ли хватило бы.
– Емельянов! Полетишь первым бортом, – окликнул начальник вертолетки. Он приехал раньше какой-то машиной. Видимо, с грузом для буровых. Подойдя к прибывшей вахтовке, Иван Степанович распорядился, кто летит в первую очередь, а кто ждет. Своих подчиненных тут же разбросал по работам, исходя из степени важности, о чем рассуждал вслух. А произнеся громкую и поучительную речь персоналу вертолетки, отошел в сторону, где особняком стояли вертолетчики с первого борта, которым должен лететь Женя.
– Евгений Иванович, – крикнул, повернувшись, Громов и призывно махнул рукой.
Женя подошел.
– Евгений, расклад такой… – он сделал паузу, как бы еще обдумывая маршрут, – Короче, этот борт свою вахту отработал, мы его заправляем по максимуму, и он везет только людей: тебе придется покататься – твоя буровая будет часа через два – два с половиной. В последнюю очередь. А потом ребята полетят на Урай – на базу, – он опять на секунду замолчал, – Значит, я забираю тебя… через четыре дня… пятнадцатого, – он протянул руку, – Все, Емельянов. Счастливо тебе поохотиться. Да! С тебя гусь, – уходя уже, он повернулся с улыбкой, говорившей, скорее, о невозможности, чем о возможности заполучить желаемое.
Здание вертолетки, где на длинной доске завалинки лежали Женины вещи, представляло собой бревенчатую избу и большую с насыпными стенами пристройку. Бревна избы уже давно почернели – это остатки «прежней цивилизации». Пристройка же еще потемнеть не успела. Детище экспедиции – она только местами начинала покрываться размытой, еще нечеткой серостью. Эту часть здания солнце освещало в утренние часы. Здесь жужжали мухи, перелетая от сучка к сучку с еще не до конца испарившейся смолой. Они надоедали ожидавшим своего борта расслабленным на солнышке вахтовикам, уже по-осеннему зло покусывая незащищенные одеждой участки кожи.
Женя подошел к вещам, подвинул рюкзак и слегка присел на доску.
Из пристройки вышел дядя Лева. По его лицу, озабоченному ценным указанием начальства, понятно стало все и сразу.
– Первый борт на посадку, – своим сипатым голосом, насколько возможно громко, объявил он.
Вышли и вертолетчики, направляясь к машине. Женя взгромоздил на спину рюкзак. В одну руку взял ружье и пайву, в другую – спальник, и пошел за ними.
До вертолета – метров двести. Это ближайшая площадка. Пайва и ружье тяжелее спальника, но нести их казалось легче. Спальник же балансировал, ища свое место в пространстве, согласно расположению центральных главных осей, и подстраиваясь под неровности движения. Это было большое ватное нечто старого образца – без молний. На завязочках и деревянных цилиндриках вместо пуговиц и с клапанами на самом спальнике и чехле. Но наряду с некоторыми неудобствами в нем, в конце концов, оказывалось лучше, чем в легких, на замках, ватиновых. В нем – намного теплее и просторнее. Впрочем, в экспедиции других не выдавали. Правда, говорили, как-то пришли несколько меховых на склад, но кому они достались, можно только догадываться.
