– Я это не от себя говорила, а только цитировала «Нью-Иорк Таймс» от 12 июня 1999 года. Я сегодня ночью этот номер читала, хозяин кафаны собирал толстые номера «Нью-Иорк Таймс», чтобы ими разжигать камин… Так вот там, под огромной шапкой, было написано: «МЫ ПОБЕДИЛИ, НЕ ТАК ЛИ, так почему же не празднуем?» Может, потому, что никто из девятнадцати наций не написал гимн победителей.
– Мы без него не останемся.
– «Нью-Иорк Таймс» и в этом сомневается. В этой статье дальше вот что было – цитирую: «Посмотрите, в чем наша победа… Мы сохранили лица Клинтону и мадам Олбрайт. Она предсказала эту надуманную войну… Возможно, мы не сохранили им лица, а просто слегка умыли их. Значит, разбомбив напрочь Сербию, мы можем шагать с гордо поднятой головой».
– Я этот номер не читал…
– Майор, вот вы сейчас, пока я говорю, пытаетесь прочитать в моей душе: кто я, что я, почему так говорю, может, меня сам Милошевич нанял, а может, и русские. Нет, я почувствовала, что могу все это вам выложить: мне понравилось, как вы говорите на моем языке, и, не скрою, вы мне понравились как мужчина, не думаю, что мы полюбим друг друга, но, может, карты у гадалки говорят, что мы начнем друг друга колотить… Что же, я и это без труда перенесу, потому что уже потеряла родителей, дом, вас… На улицах Приштины я не то что с сербским языком – даже молча не могу появиться, потому что здесь все меня знают. Албанцы бесенели, когда я переводила полковнику Уэллсу. Только он меня защищал.
Конечно, я все это болтала, чтобы заморочить майора Шустера. Я играла словами, глазами, почесывалась под тонкой рубашоночкой, прихлебывала виски. Я была настоящей общедоступной девушкой за длинной стойкой сербской кафаны, теперь уже бара под названием «Кукри».
– Может, хоть на кухне здесь пристроюсь…
– Зачем на кухне? Вы владеете албанским?
– Да, как сербским и английским.
– О'кей, я возьму вас переводчицей, хотя у меня есть идея поинтереснее. Я готовлю для КФОРа, для офицеров и солдат, «Opening Nights в Баре Кукри», мне нужен кто-нибудь симпатичный с хорошим английским, а это – вы! Завтра я поселю вас в гостинице «Гранд», я там едва успел забронировать апартаменты, потому что все номера штурмом захватили английские парашютисты.
– Красные береты?
– Да, именно они. Сегодня ночью они своей пьянкой никому не давали уснуть, так что я временно перебазировался в палатку.
– Номер в гостинице «Грант», говорите?
– Апартаменты.
– Меня это не привлекает.
– Почему?
– Один красный берет…
– Простите?
– Луг, овцы, парашют, – говорю я со смехом, запутывая майора Шустера.
– Не понимаю…
– Я тоже ничего не понимаю. Я сама понять не могу, как вообще запомнила слова из «Нью-Иорк Таймс», сама понять не могу, зачем он подтвердил Militer Police, что я его переводчица.
– Фройляйн Мария, что с вами? Прекратите пить виски…
– Я должна решиться, но не знаю, на что… А как вы принимаете решения, майор?
– Ну уж не как Гамлет.
– Что значит – «не как Гамлет»?
– Гамлет не умел принимать решения.
– Значит, решение важно само по себе, независимо ни от чего?
– Так точно, фройляйн Мария.
– Хорошо, я буду работать на кухне.
– Прошу вас, не отказывайтесь от Opening Nights!
– С удовольствием поработаю на вас, господин майор.
– Я – Карл.
– Я – Мария.
– Я бы выпил сливовицы, Мария.
– Мария желает виски.
«Значит, так, – думала я. – У меня есть виски, майор Шустер, а в гостинице „Гранд“ – капитан Гарольд Кин. Пока что остановимся на виски. Майор Шустер поможет мне выжить на кухне. Капитан Гарольд наврал в мою пользу. Обманул американскую полицию, сказав, что я работаю у него переводчицей. Этот жест был прекрасен, как и наш диалог на лугу… Ох, и выебут меня сербы за то, что работаю на оккупантов, неважно, будь то майор Шустер или капитан Кин! Да, не приняв решения, остаюсь в клинче. Если Гамлет погиб, потому что не мог решиться, то я зашла куда дальше Шекспира, поскольку у меня есть два решения: майор Шустер и капитан Кин. Мамалыга на кухне может подождать».
– Еще виски, пожалуйста, безо льда. Два решения, пошутим над Шекспиром, и четыре виски, майор Карл Шустер разрумянился после двух сливовиц. Мое третье решение – мои пальцы, которые легко, словно дыхание, ощупывают свитер майора Шустера. Он чуть напрягся, словно по стойке смирно, мне почудилось, будто он ждет, что я положу ладонь ему на живот. Но я оставила ее парящей в воздухе. Майор Шустер подхватил ее и поцеловал ладонь, слегка, только чтобы познакомить с ней свои губы. Я вертанула задницей. Этот легкий поцелуй с маху врезался в мои чувства. Да, я не трахалась с 23 марта 1999 года, когда утром начались бомбежки. Мой парень, сокурсник, Иордан его звали, совсем как ту речку из Библии. Трахались мы возле моего дома, на берегу реки, тогда, 23 марта, облака на небе и тяжкие поцелуи, мы меняли позиции, как снайперы на фронте, под пение волн и ворон – не жалей патронов. Этот мой Иордан жил на другом берегу, и пока он плыл на мне, я вдруг сообразила, глядя на него в фас, что Иордан от меня уплывет… Я точно знаю, он меня любил, но еще больше он любил себя. Иордан.
