В ответ на «истину» я раскланялась, вот мы впервые и нашли общий язык. Я ему назвалась – Мария Лепич. Красный берет тоже слегка поклонился, сказал:
– Гарольд, с вашего разрешения. Я крикнула:
– Неужели вы тот самый Гарольд Пинтер, тот самый ваш писатель, который выступил против бомбардировок, он еще очень плохо отзывался о Блэре и Куке?
– Я бы не хотел быть Пинтером, я – Кин.
– Назовите по буквам, пожалуйста.
– Ка-и-эн, – медленно произнес парашютист по имени Гарольд с тремя буквами в фамилии. – Кин…
Назовите по буквам
– Кин… Ой, а вы не родственник знаменитого футболиста из лондонского «Арсенала»?
Тут меня Гарольд Кин подколол:
– Кин играет не в «Арсенале», а в «Манчестер Юнайтед»!
Браво, Гарольд, теперь имя «Гарольд» приклеилось к моей нижней губе, и это меня несколько смутило: эй, девчонка, эй, сердце мое, ты смотри, для кого стучишь!
В огороде бузина, а на лугу – оккупант!
Мария Лепич, Гарольд Кин. Овцы почуяли, что наш разговор не туда завел… Да нет, овцы этого почуять не могли, они вертолета напугались. Я за овцами побежала, не то чтобы очень уж надо было, просто захотелось, чтобы парашютист на меня с тыла глянул – задницу и бедра оценил…
Спасаю вроде как овец, а вертолет мягко так приземляется, и я не то что крикнула – заорала прямо-таки, чтоб он одуванчик не помял. Ветер от винта вертолета лупил одуванчик, а тот только головкой встряхивал, совсем как женщина, которая волосы со лба отбрасывает… Но только я больше не на одуванчик смотрела, а на дверь открытую в вертолете, который взлетать начал, что меня, как ни странно, не обрадовало: из вертолета Гарольд Кин, не писатель и не футболист, махал мне красным беретом.
Снял берет при выполнении воинского долга, это ведь кое-что значит, уважаемая госпожа Лепич. Вертолет, не прекращая ругаться с воздухом, взлетел, овцы вернулись. «Что вы думаете о Гарольде Кине, – спросила я старшую овцу. Та взблеяла, и я спросила строже: – Так что же вы думаете?» Старшая овца изогнулась всем телом, словно хотела просить пардону за то, что не смогла ничего толкового сказать. А тот ягненок, майский ягненок, сопливое дитя нынешнего июня, обнял меня и мордочкой написал на ладони – не дай нас съесть.
Ел нас взглядом Скендер Бакали, пока я гнала к своему дому белое облако стада. Еще один парашютист, подумала я, здороваясь со Скендером на албанском. Скендер был из тех албанцев, что одинаково выглядят и в сто лет, и в двадцать семь. Он затягивался словами, сбивая пепел стоимости моего дома.
– Не продается, господин Скендер!
– Мария, дитя мое сербское, так ведь лучше мне дом продать, а то ведь спалят его вместе с тобой! А то закончишь как твои отец с матерью. Пока тебе везло, потому что работала на Красный крест господина Уэлса.
– Найди мне отца с матерью, и я тебе дом задаром отдам.
– Мария, детка, НАТО переводчиков ищет, ты там генеральшей станешь с английским и албанским!
– Что дадите, господин Скендери?
– Десять тысяч марок!
– Дом стоит не меньше ста тысяч.
– Стоил, Мария, стоил. – И указал рукой на пару албанцев, которые подошли к овцам и принялись поднимать каждую на руки, словно желая заглянуть им в глаза, а на деле прикидывая вес. Тому самому ягненку и мне продемонстрировали нож и зубы. Ягненок сам полез на нож, будто ему кусок соли протянули… Нож лизнул шею ягненка… Шея ягненка и нож сошлись в кровавом поцелуе. Голова ягненка осталась в траве – отдыхать от жизни.
Скендер отсчитал мне десять тысяч марок крупными купюрами. Я погладила грязными бумажками подбородок – так издавна поступают сербы, получая в этот день первые деньги. И еще, тоже по сербскому обычаю, поцеловала порог дома. Скендер глубоко мне поклонился и сказал:
– Мария, у меня в Приштине есть кафе, приводи клиентов, получишь процент.
Я ВЫШЛА на дорогу: от всей моей красоты после продажи дома осталась только половина, пятьдесят процентов. Над асфальтом клубился сладкий дух бензина «супер-98», и я вдохнула его, вернув двадцать процентов красоты и сказав про себя: «Твою мать, без труда не вынешь и рыбку из пруда! Семьдесят процентов моей истинной красоты, да еще с улыбкой, запросто танк остановят».
Гусеницы спели под тормоза. Прыгай, Мария, в танк.
– Давай, гони, – крикнула я по-албански.
В танке молодой парень в гражданском, рубаха черная, воротничок белый, волосы кучерявые, на запястьях махровые теннисные напульсники.
– Хелло, – говорит парень.
– О'кей, – спрашиваю, – говорите ли по-английски?
– С рождения, – отвечает парень.
– Вы в танке родились? – начала я, включив свою красоту на все сто.
– Почти, – говорит он.
– Что же это за танк? – продолжаю я.
– Я из него выбросил все ненужное – пушки и снаряды, – объясняет мне парень.
– И кровать есть? – спрашиваю.
– А я издалека еду, – говорит парень.
– Откуда? – спрашиваю.
– Стамбул, я там был. – Это он мне.
– На отдыхе? – интересуюсь.
– Нет, – говорит парень, – на пробах. Больше я спрашивать не решилась. Парень спросил меня:
– Вы в Приштину?
– Да, – говорю.
– На пробы? – Теперь уже он расспрашивает.
– Почти что, – отвечаю.
– Албанка? – спрашивает он.
– Да, албанка.
– А что за пробы?
– Переводчица, работу ищу.
