Эдвард Эбби (1927-1989) - известный американский писатель (автор 21 книги), видный философ, идеолог и практик радикальной природоохраны. Родился в штате Пенсильвания. В 1950-х годах учился в университете Нью-Мексико, в университете Эдинбурга, написал диссертацию по анархизму. Являлся профессором английского языка. В 1956-1971 годах работал в Службе национальных парков США, один из идеологов и организаторов известной радикальной экологической группы "Прежде Земля!". В 1970-1980-х годах стал одной из наиболее ярких фигур в американском природоохранном движении. Ревностный защитник дикой природы, Эбби не раз заявлял, что он скорее убьет человека, чем змею. Автор нашумевших книг "Отшельник пустыни", "Банда гаечного ключа", "Путешествие домой". В шутку или всерьез называл себя "пустынной крысой". На постсоветском пространстве не известен. Эбби является одним из теоретиков экологического саботажа (экотажа), т.е. скрытого повреждения оборудования и техники, призванного сделать экологически вредные действия экономически невыгодными. В романе "Банда гаечного ключа" он рассказал о группе природоохранников, которые, желая спасти участки дикой природы от эксплуатации человеком, разрушали бульдозеры строителей, железные дороги, по которым перевозили уголь. "Традиционная христианская этика, - говорит Эбби, - должна расшириться до включения в нее других живых существ, которые разделяют с нами планету (цит. по: Nash, 1989). Эта этика должна распространяться на ручьи, озера, тучи, воздух, камни, животных, растения, болота - все то, что защищала "банда гаечного ключа". Эбби полагал, что люди не имеют права использовать более, чем "некую часть" планеты; другая часть должна быть предоставлена в постоянное пользование дикой природе. Дикие места должны оставаться дикими. И делать это нужно не только в интересах людей, которые ценят такие места ради отдыха и восстановления сил, а потому, что "признание права неодушевленных объектов - например, камней или целой горы - означает оставаться им на своем месте" (цит. по Nash, 1989). Он заявлял о желательности придания природе морального равноправия (если не приоритета) с людьми, которые "размножились до невероятности" и могут получить название - "человек-вредитель". По мнению философа любовь к дикой природе - "этo выражение благодарности земле, которая нас родила, вскормила и стала нашим домом, единственным нужным нам раем - если только мы можем это понять". По его мнению уничтожение дикой природы является грехом, "первородным грехом" (Abbey, 1968). В романе "Отшельники пустыни" Э. Эбби отстаивает защиту дикой природы "пo политическим причинам". Он полагает, что людям нужны дикие территории, чтобы они служили как возможное святилище, место защиты от давления правительственных структур. Эбби предостерегал, что в современном мире могут произойти изменения, когда любой диктаторский режим потребует разрушить до основания дикую природу (вспомним хотя бы закрытие Сталиным в 1951 году почти 100 советских заповедников - В.Б.): возвести плотины на реках, высушить болота, вырубить леса, разрушить горы, оросить пустыни, вспахать степи, а национальные парки превратить в площадки для парковок (Abbey, 1968). Эбби призывает людей защищать дикую природу еще и для того, чтобы сберечь свою свободу - "у человека не может быть свободы без дикой природы" (Abbey, 1977). В другой известной книге "Путешествие домой", писатель сказал, что дикая природа - единственно ценная вещь, которую нам стоит спасать, и нужно научиться любить то, что является свободным, грубым, диким, неприрученным и нетронутым (Abbey, 1977). Он заявляет, что "идея дикой природы не требует защиты. Она требует только больше защитников" (Abby, 1977). Эбби полагает, что заповедные природные объекты также являются святыми местами, даже более священными, чем наши церкви. По мнению Э. Эбби, экологическую этику следует рассматривать как притязание природы на свои права. Человеческие мышление развилось до степени защиты присущей ценности дикой природы, потому как дикая природа сама по себе не способна выразить свои интересы (цит. по: Nash, 1989). "Неважно, как называется общество: капиталистическим или коммунистическим, - они делают одно и то же - уничтожают природу и себя. Я предсказываю, что военно-промышленные государства исчезнут с лица Земли в течение 50 лет. Вера в это лежит в основе моего оптимизма, является надеждой на предстоящее обновление цивилизации: человечество будет немногочисленным и жить охотой, рыбной ловлей, собирательством, мелким фермерством и скотоводством. Раз в году люди будут собираться на руины брошенных городов для празднования морального, духовного и интеллектуального обновления. Для них природа станет не местом развлечения, а домом" (Abbey, 1975). В книге "Хаудук жив!" автор приводит "кодекс эковоина", особого борца за защиту дикой природы: "Эковоин не причиняет вреда никаким живым существам; в своей работе полагается на себя и небольшой круг проверенных друзей; героически предан своей работе; действует без надежды на славу, известность и моральное вознаграждение; он не носит формы, его не награждают медалями. Эковоин делает свою работу из-за любви к дикой природе, волнам, медведям, чистым ручьям, свободе. Эковоин силен, строен, крепок, вынослив, он не пьет непрерывно пиво и не курит непрерывно сигары. Эковоин не сражается с людьми, он сражается с вышедшей из-под контроля технологией, этой всепожирающей сущностью, которая питается людьми, всеми живыми существами, а также минералами, камнями, почвой, самой землей. Лозунги эковоина: - никаких компромиссов в защите Матери-Земли! - дикая природа: любите ее или оставьте в покое! - если дикая природа поставлена вне закона, только стоящие вне закона могут спасти дикую природу; - будь экоцентричным, а не эгоцентричным; - Больше лосей! Меньше коров! - Да здравствует Земля!
Рассиялась Новая Мексика. Этот живительный свет давал каждому камню и дереву, облаку и горе такую мощь и ясность, что казались они противоестественными. И вместе с тем по-домашнему знакомыми, страною мечты, землею, известной мне сызначала.
Мы ехали на пикапе моего деда, держа от Эль-Пасо направление на север, к Пекарскому поселку и к ранчо старика. Начинался июнь, сверкающее солнце пустыни, отражаясь от стального капота, било в глаза и приходилось то и дело зажмуриваться. Прямо-таки чувствовалось, как яростный сухой жар, словно в духовке, отнимает влагу у твоего тела; с тоскою подумывал я о канистре холодной воды, притороченной к решетке сбоку капота и потому недоступной. Вот бы дедушка остановился на минутку, успели бы попить, но я был слишком важен и глуп, чтоб просить об этом, в свои двенадцать лет хотелось выглядеть крепче, чем на самом деле.
Когда резь в глазах отошла и я снова смог открыть их, я поднял голову и стал следить за шоссе, оградой, телефонной линией. Они накатывали и накатывали, все прямые и параллельные, нам навстречу. Струи горячего воздуха вились над асфальтом, оттого дорога вдали казалась прозрачной и текучей, но иллюзия исчезала со скоростью нашего приближения.
Глядя вперед, я заметил грифа, который поднялся от зайца, раздавленного на проезжей части, и парил неподалеку в ожидании, пока мы проедем. За спиной этой черной птицы с белой каймой на крыльях вздымалось небо Запада, бескрайнее, багрово-голубое, плыло над солонцами, над буграми песка и гипса, к горам, стоявшим у горизонта подобно каравану пурпурных кораблей.
Эти горы были совсем рядом и в то же время невероятно далеко, рукой подать— и вне границ воображения. Меж нами лежало пустынное пространство, с редкими деревцами, камнями и промоинами, в которых вода случается не чаще, чем дождь, редкий в здешних местах. Третье лето подряд приезжаю я в Новую Мексику и каждый раз, глядя на этот по-лунному безжизненный ландшафт, спрашиваю себя: что тут такого есть? И снова заключаю: нечто тут есть, а может, и все есть. По-моему, пустыня похожа на рай. И всегда так будет.
Справа метнулась тень грифа. Дедушка тронул меня за колено своей тяжелой морщинистой рукой.
— Видал зайца, Билли?
— Да-да. Десятый задавленный заяц на дороге, считая от Эль-Пасо.
— Значит, вскорости доберемся домой. В среднем по зайцу на пять миль. Нынче. А лет десять назад на всем пути от Пекарского до Эль-Пасо хорошо, если один попадался.
Старик, сутулясь под потолком кабины, поглядывал сквозь очки на шоссе, стелившееся встречь подобно шраму земли. Семьдесят лет, и скорость держит семьдесят миль в час. В этом плоском и безлюдном краю скорость, пожалуй, умеренная. А ссутулился он, поскольку кабина низковата. Грузовичок почти совсем новый, по ширине кабина вместит и четверых, но по высоте и одному тесно. Да еще добавьте целый фут на дедову шляпу, снять ее он себе не позволяет, ибо считает, что это неприлично. Рулем он правил кончиком левого указательного пальца.
— Дедушка, а заяц сродни крысе.
— Слыхал. Надо в целом смотреть. Устроено все так, что гриф помогает равновесию в природе, минуту назад мы в том убедились. Это вещь всем нужная. А ты все нужные вещи захватил?
— Да-да. — Я глянул в заднее окошко, чтобы удостовериться, что мой чемодан по-прежнему лежит в кузове. Там он и был, неразлучный спутник от самого Питсбурга.
— Пригодится, — сказал дед. — Завтра нам предстоит работенка. Ты, я и Лу поедем на гору, поищем коня и льва. Согласен?
— Целиком согласен, дедушка. И Лу с нами?
— Обещал.
Меня пронзила радость. С Лу Мэки я не виделся девять месяцев — девять месяцев заточения в школе далеко на Востоке! И скучал по нему. Не могу представить себе человека замечательней, думаю о нем часто и решаю, каким стать, когда вырасту. Стать Лу Мэки Вторым.
— Мы сегодня увидимся? Он уже на ранчо? — Повернувшись к дедушке и ожидая его ответа, я обнял объемистый кувшин, наш подарок Лу, выбранный этим утром на рынке в Хуаресе. Рядом стоял еще кувшин, дедов подарок самому себе. А в ногах у меня — новенькие сапоги на высоких каблуках с такими острыми носами, что и дверь насквозь пробьешь. Первые в моей жизни настоящие ковбойские сапоги.
— Постарается, сказал, быть к вечеру. Твой Лу занятой теперь человек, Билли. Женился, торговым посредником стал, автомобиль завел здоровенный, четыре фары спереди, шесть сзади, триста пятьдесят лошадиных сил. Важничает. Ты, Билли, его не узнаешь.
Я помолчал, усваивая новости.
— Какая может быть разница, — заговорил я. — Лу с чем угодно справится. А что жениться он собирался, я это знаю. Он в прошлом году предупреждал меня. Мы все это обсудили; я говорил тогда, что все лучшим образом должно получиться.
— Чтоб по второму разу не пришлось, в этом смысле?
— Да-да.
— Ну, в этом году постоянно видеться с ним у тебя не получится. Но он обещал наезжать к нам на ранчо при первой возможности, так что не расстраивайся. — Он легонько похлопал меня по плечу. — Прибивайся ко мне, Билли. Лето у нас впереди хлопотное. Ты, мальчик, мне понадобишься.
Я сделал глубокий вдох, гордо и решительно.