Он ни на мгновение не позволил себе подумать о том, чтобы вернуть Аксентьеву деньги и потребовать назад свои показания. Признаться во лжи, в том, что за эту ложь Вениамин Красноштанов (а он себя считал личностью в селе) взял деньги, — нет, это было выше его сил. «Что делать? Что делать? С деньгами разом сядешь! Где взял? Кто дал? Заработал? Накопил? С каких же доходов? Была у кобеля хата, дождь пошел, она сгорела…»
Измучившись донельзя, Вениамин вынул из пачки червонец и, сунув остальные деньги под матрац, выбежал вон.
Он спешил по улице к магазину, страшась, что продажу водки по случаю пожара запретили. Так оно и было. Мало того, вокруг не было ни души, на всех учреждениях висели замки, и ставни домов закрыты. Он не знал, что еще вечером, вызванный в райцентр с Юктукона, Ручьев унял в селе панику, а ночью все жители, кто мог держать в руках хотя бы лопату, ушли в тайгу.
В селе было дымно. Солнце не проглядывалось через черную мглу, и Вениамин вдруг понял, что не видел солнца с того дня, когда занялся огонь на сопке. Солнце жгло и жарило, оно было, и вместе с том его не было. Кутаясь в облаках густого, все прибывающего дыма, оно стало невидимым. Едва различимое, мутное пятно плыло над миром.
У районной милиции на крылечке сидел в форменной фуражке и тосковал Чироня. Еще год назад начальник райотдела майор Глохлов в воспитательных целях забрал Чироню на работу в милицию, сначала конюхом, а потом, когда мужик положительно проявил себя, рядовым при каморе предварительного заключения. Чироня был бос, сапоги, густо смазанные солидолом, стояли рядом, а он сам был занят чисткой личного оружия — старого, давно положенного к списанию револьвера. Пробегая мимо, Вениамин остановился и поинтересовался:
— Ты чо, паря, тут сидишь?
— Я-то, положим, наряд несу. А ты какого хрена в селе, когда весь народ в тайге? — И, вдруг приподнявшись, погрозил кулаком: — Ты у меня гляди, не балуйся!
— Ладно, ладно, чо брешешь-то, парень!..
— А то гляди — мигом! Местов в капэзэ много.
— Иди ты… — И Вениамин побежал дальше, поднимая сапогами пыль.
— Гага[32], — плюнул вслед Чироня и покачал головой.
В проулке, что вел к дому, Вениамин неожиданно лицом к лицу столкнулся с Ручьевым.
— Вы почему не на пожаре? — не здороваясь, Ручьев ухватил Вениамина за плечо.
— Я жену за реку по ягоду везти должон, — выпалил Вениамин и сам ужаснулся своей лжи: «Какие ягоды? Где жена?»
— Что? — Ручьев не то чтобы спросил, он выдохнул из себя. — Что? Что?
— Я это… понимаете… — Вениамин не находил слов. — Я болен был.
— Марш на пожар! На порт! И с первым же вертолетом на кромку! Ясно?
— Так точно.
— На передовую марш!
Вениамин бросился бегом прочь от Ручьева, вихрем пролетел мимо Чирони, который только и успел разинуть рот, чтобы крикнуть вдогонку, но не крикнул, а снова покачал головой и снова плюнул:
— Бешаный.
Уже подбегая к авиапорту, Вениамин вдруг вспомнил о деньгах. Он разом остановился, подобрался весь, словно кобеленок, облитый помоями на чужой помойке, и снова кинулся бежать, но теперь уже к дому.
Дома он собрал по углам сор, принес из дровяника мелкую щепу, куски бересты, запалил на загнетке огонь и разом, разворошив, бросил в него деньги. Только после того, когда прогорела ленивым синим огнем последняя купюра, когда сгреб пепел и выбросил его в грядку на огороде, Вениамин обрел спокойствие духа.
Он неторопливо вышел на улицу, прикрыл дверь, по-хозяйски накинул цепочку на запор, закурил и шагом уставшего и не совсем здорового человека зашагал к порту.
В порту заполучил водовозку, без труда подменив стремящегося на кромку огня человека, и разом закричал на лошадь, замахал вожжами. Водовозка, гремя пустой бочкой, покатилась по улицам Буньского к Авлакан-реке. На береговом спуске он снова встретился с Ручьевым и, улыбаясь всем лицом, поприветствовал секретаря райкома.
— Здрасте, Иван Иванович!
Ручьев улыбнулся и прошел мимо. Вениамин в эту минуту искренне считал себя главной фигурой на пожаре. А через час, легко восстановив из разговоров вчерашнее, как унимал Ручьев панику, как выступал по радио, сам Вениамин уже покрикивал на старух, подающих на водовозку ведра:
— Поспешай, поспешай, бабоньки! — И добавлял важно: — Все на пожар! Буньское в опасности…
