— Вон оно что?! У тебя грызь-то золотая, Коля!
Мелко-мелко дрожали бледные, тощие ноги Комлева. И эта трусца, поднимаясь выше, уже била все его тело.
Стыдясь сейчас только своей наготы, Комлев поспешно распутывал хитроумные узлы опояски. Потом снял мешок и протянул его Многоярову. Тот не торопясь обошел разделявший их бочажок, перепрыгнул через ручей. Все это время Комлев стоял с протянутой рукой, мелко дрожа и пригибаясь, чтобы ухватить и подтянуть кальсоны. Но так и не подтянул. Брезгуя, Многояров взял меток и, круто повернувшись, пошел прочь.
Комлев кинулся за ним, запутался в штанах и упал…
— Иди к гольцам, — сказал Многояров, не оборачиваясь. В следующее мгновение, подхватив кальсоны и штаны, Комлев снова попытался бежать, но теперь уже споткнулся о карабин, снова упал, простонав:
— Николаич… Алеш-а-а-а. Прости! Прости меня! Только для памяти! Для памяти только брал, — уже кричал, и слезы душили его. — Прости-те-е-е, Алексей Николаич!
И вдруг завыл зверем, вытягивая вперед руки и пытаясь ползти за Многояровым.
— Прости-и-и-и-те-э-э-э!
Ровно и высоко горел костер, предрекая на завтра добрую погоду.
Многояров вытряхнул из мешка продукты. Если расходовать экономно, чуть-чуть подтянув ремни, до Ведоки должно хватить.
«Завтра надо обязательно быть на Уяне, — думал он, вороша прутиком угли в костре. Делал это без какой-либо надобности, машинально. — Прошел ли назад, к Буньскому, Глохлов? Вряд ли… А что с Комлевым? Как быть с ним? Столько лет в экспедиции!.. Шлиховщик экстра-класса! Вот тебе и экстра… — Вспомнил тощие белые ноги Комлева, давно не видевшие солнца. Ноги, которые тряслись мелкой дрожью, готовые подломиться. — Впервые или нет? — задавал в который уже раз вопрос и тут же твердо отвечал себе: — Нет, не впервые».
Вспомнилось, как лет пять назад один из экспедиционных рабочих сказал: «А ведь Комлев-то фармазонщик — у него к рукам золото липнет». Многояров тогда резко оборвал сказавшего, был тот человеком завистливым, подленьким и трепливым.
Пустых разговоров Многояров не терпел, не терпел он и полушуток, полунамеков. От них всегда рождаются сплетни, гадкие интрижки.
— Ну, бейте! Бейте меня! — голос прозвучал из темноты неожиданно. Многояров не узнал. Будто бы от этого голоса опал в костре огонь, и неуютно стало в мире, сырая темнота гуще, а ветер, что гнал в понизовье студеную воду угрюмой Авлакан-реки, холоднее. Комлев стоял в том неуютном мире, опустив к ногам рюкзак, чуть перекособочась плечом, на котором висел карабин, и бездумно, не отрываясь, глядел на огонь.
Где-то застонало под ветром больное дерево, и стон этот повторился многократно в гольцах. Многояров снял с тагана котелок; вода, забурлив ключом, выбрасывалась на угли и тоже вскрикивала. Ночь ловила каждый звук и повторяла его там, за светлым кругом.
Многояров кинул заварку, подгреб горячую золу и поставил в нее котелок.
А Комлев все стоял там, в темноте, за плечами, ни единым звуком не выдавая своего присутствия.
«Что с ним делать? — подумал Многояров и, разом разозлясь, словно оттолкнул от себя: — Пускай милиция разберется. Я-то при чем тут? Нет, нельзя отпихнуть от себя, если ты окончательно не сделался равнодушным. Как можно столько лет жить рядом с человеком, работать вместе с ним, делить хлеб и соль и не знать его, не знать — кто же он, этот человек?»
Многоярову вспомнились многие из тех, кого искренне уважал, перед талантом которых преклонялся, но вокруг них всегда вились маленькие людишки. Лезли со своей дружбой, входили в душу в «домашних тапочках», окружали непробойным кольцом. И их почему-то не гнали прочь, не замечали их двурушничества и подхалимства. Их принимали в семьях, шутили с ними и даже дружили, не находя времени пристальней приглядеться: «А кто же рядом?»
«Зачем тут, рядом, Комлев? Кто он? Чем живет? Неужели только тем, чтобы грабить, хватать, вот тут в тайге, что не заперто еще под десятью замками и не огорожено забором и колючей проволокой?»
— Алексей Николаевич, что мне делать? — Ночь повторила вопрос, «…мне делать…» — откликнулись гольцы.
Многояров, обжигая пальцы, налил в кружку чай.
— Шлихи взяли? Или не до них было?
«Было, было, было», — закричали гольцы, по-странному усиля голос Многоярова.
«Беспокойное местечко выбрал, надо было бы поглубже в тайгу, — подумал он. — Говорящие гольцы теперь всю ночь будут ловить и усиливать каждый, даже потаенный звук».
Цепляясь за слабую, вдруг народившуюся в сердце надежду, что все будет по-прежнему, Комлев поспешно вошел в круг света, опустился перед костром на колени и начал поспешно развязывать рюкзак.
— Я отшлиховал все ручьи. Во всех указанных точках. Я все, все сделал, — он торопился, вкладывая в голос всю искренность, на которую был способен. — Алексей Николаевич, не предавайте меня. Ей-богу, в первый раз… Случайно… — Комлев говорил и сам понимал: говорит глупо, неубедительно, и все-таки продолжал: — Алексей Николаевич, поверьте. У меня и дети есть. Двое — девочка и мальчик. С бабушкой живут…
