Подавив желание стиснуть руками виски, вместо этого сильнее сжал руку Ядвиги. Та зашипела, всем видом давая понять, что с силой переборщил. Подумайте, неженка какая.
— К озеру, — как спросила, так и ответил, и нечего так смотреть на меня, я не Кир, на надутые губы не покупаюсь. Хотя, можно бы. Красивые. Пухлые, блестят аппетитно, намазанные какой-то бабской херней. Думают, что приятно эту дрянь слизывать?
-Там костры жгут, Купальские, — Тим, догнав, пристроился по правую руку девчонки. -Ну чего ты вцепился в бедняжку, Свет, не подохнет твой доберман!
-У меня собак нет, забыл? — почему так раздражает, что Лихачев влез и сюда со своей вечно довольной рожей? Сверкает начищенным рублем, будто я сестру его через костер прыгать тащу.
«Да к сестре б его и дурак близко не подошел, а я не дурак».
К этой бы тоже не подошел, но тут два варианта или через костёр её поведу я или Кощей через Смородинку. А он вполне мог и сорваться, сильно взбесился, когда понял, что в бокале отрава. Еще не хватало, чтоб спустил на девку тьму. Нечего лишний раз нарушать баланс и договор со светлыми. Чужачке не место в этом лесу, в Костях тоже. Нутро чует: принесет бед с собой.
С берега реки слышался запах дыма, смешанный с северным ветром и дурманом разнотравья. От близости огня внутри всколыхнулось нетерпение. Проклятущий змей вновь встрепенулся.
«Тварь. Лучше б ты вылез уже или подох там, а не трепал душу и нервы».
Гости вовсю горланили песни. Смех и перебранки разлетались над полем, как птичий клекот.
-Красиво, да? — явно обращаясь к Яде, довольно протянул Тимофей.
Я особым ценителем прекрасного не значился, ко мне с такими вопросами ходить — дело гиблое. Вот клинок — это да, красивый, даже в огнестрельном оружии есть своя, особенная, красота. Бабы иногда бывают. А зарево красивое только когда селенье все полыхает и крики горящих в нем заживо ласкают слух.
“И еще я после этого чудовище и тварь”, — цокнуло в голове обиженным тоном чужеродных мыслей.
— А если я не хочу к озеру?
Смелая девка, ничего не скажешь. Или дурная просто и не чует, от кого опасностью веет.
— Так я и не спрашивал, — вопреки насмешливому тону, не шутил. — Спасаю тебя от гнева начальства, знаешь ли. Чтоб не пришиб в агонии.
Тим заржал, закивав болванчиком:
-А что? Правду говорит, наш доберман он такой!
"Так вот, кто у нас доберман. Уж не пигалица ли навешала ярлыков? Стало вдруг интересно, кто у нас я?"
— Мне ты тоже погоняло уже придумала? — улыбка получилась даже беззлобной. Раздражающее до красной пелены перед глазами прозвище у меня уже имелось и вряд ли девчонка окажется достаточно изобретательной, чтобы переплюнуть Кира.
Она неуверенно повела плечами:
-Не думаю, что сейчас подходящее время и место для придумывания милых прозвищ.
-Ну, если «доберман» — это мило, то боюсь представит, как ты его называешь в гневе.
-Никак не называю, — буркнула она, поёжившись.
«Правильно, лучше не выдавать все секреты»
Мы вышли на пологий берег, на котором, вдоль реки разожгли каскад из костров.
В центре, собранный из разномастного хвороста, высился костер-матка — прообраз мирового дерева.
Высоченное бревно с прибитым к нему колесом — символом круговорота всего в мире, казалось, подпирает тяжелое сине-фиолетовое покрывало ночного неба.
Толпа расступилась, пропуская меня. Усмехнувшись, выпустил руку Ядвиги, подхватил пару хворостинок из самого основания, несколько раз ударил ими друг о друга под улюлюканье зевак, ожидавших купальского чуда. Огонь для этого костра всегда брали только живой — добытый по-старинке, без спичек и прочей новомодной белиберды. Чуть разомкнув губы, дыхнул на сцепленные прутики. Тёр я их только для вида, конечно, огонь пришел послушным зверьком, пополз вдоль брошенной на груду хвороста ветки, лизнул одну, вторую, будто пробуя, хорош ли вкус, а потом накинулся, оголодавшим путником, затрещав, глотал одну ветку за другой под восторженное подбадривание толпы.
Отсвет пламени подкрасил цветные волосы кощеевой стажерки в еще более необычный оттенок.
«Интересно, а свои какие?»
Ну что за дурная привычка уродовать себя? Красивая ведь девка, нет же: намалевалась, наколок понабила. Испачкалась, глупая. И тело испачкала, и душу. Мысль эта отдавалась где-то глубоко горечью.
Поддавшись не свойственному для меня совершенно порыву, схватил Ядвигу за ладонь, переплетая её тонкие пальцы со своими и дернул на несколько шагов назад, чтобы тут же, не дав опомниться, разбежаться как на аркане волоча ее, ошалевшую, за собой.
Оттолкнулся от земли, крикнув за секунду до того: — Прыгай, не то сгорим, — и нырнул вместе со странной, несуразной девчонкой аккурат в лижущее чуть не сами тучи пламя.
Её визг был полон контрастов, в котором слышался нескрываемый ужас и восторг одновременно. Он пробрался по телу, поднимая мелкие волосы на затылке, сам не заметил, как ответил ей смехом, живым, не едким. Так хорошо было в огне, так жарко в груди и её рука в моей ладони казалось к месту. Пришлось, правда, прикрыть щитом слегка, чтоб не хлестнуло ее голодное пламя, метнувшееся мне навстречу из костра.
