Петрович всхрапнул, как коняшка, повернулся к стенке и вновь засопел. Честно говоря, глаза у меня тоже слипались. Мерно жужжащий вентилятор разгонял жаркий воздух по углам комнаты. Гуденье этого чуда техники сливалось с дребезжанием целого выводка мух, тщетно стремящихся прорваться через оконное стекло на улицу. Вот будет номер, если я усну! Нет, пора начинать представление. Вот только главного актера разбужу…
Как бы это все поэффектнее обставить?
Пальнуть по вентилятору? Громко запеть песню? Вставить между пальцев спящего спички и поджечь? Я усмехнулась.
Вдруг Петрович глубоко вздохнул и сел на раскладушке. Я даже вздрогнула от неожиданности. Он широко зевнул и, не замечая меня, прошлепал босыми ногами к столу. Открыл какой-то пакет и начал с хрустом жевать, чавкая и роняя на пол крошки изо рта. Вот свинья.
Я громко кашлянула. Голая спина Петровича застыла. Жевательные звуки стихли. Он осторожно обернулся. С набитым ртом, скотина.
— Здравствуйте! — широко улыбнувшись, сказала я.
Петрович молчал. Да и где ж ему разговаривать — ротовая полость, что называется, под завязочку.
— Да вы прожуйте, прожуйте, господин… не знаю уж, как вас там… кроме отчества. Не выплевывать же.
Он боязливо задвигал челюстями, следя своими маленькими глазками за стволом моего пистолета. Когда последние кусочки пищи провалились в его отвисшее брюхо, Петрович все еще продолжал жевать вхолостую. Боялся, видимо, не хотел разговор начинать.
Так я начну. Уф, сегодня уже со вторым по счету ублюдком речи завожу. Ну-с, приступим по стандарту.
— Жить хочешь, Петрович? — просто спросила я.
Он открыл рот, недоверчиво посмотрел на меня и хрипло произнес:
— Ну-у… хочу…
— А коли так, тогда слушай. — Я решила обойтись без всех дипломатических тонкостей, — мне нужны Саша Крысан и Виталик Ножкин. — Я впервые заметила, какое смешное сочетание получается — «Виталик Ножкин» звучит примерно как дурдом «Солнышко». — Так вот, Саша Крысан и Виталик Ножкин. Живыми.
На лице Петровича не отразилось абсолютно ничего. Я забеспокоилась. Тем не менее продолжала:
— Итак, мы имеем два варианта — первый: ребята у меня, ты жив. Топчешь землю-матушку, жрешь всякую дрянь из цветных пакетиков. И вариант второй: я пацанов не получаю, и ты скоропостижно отдаешь концы. Землю-матушку, соответственно, уже не топчешь, тебя туда зарывают. Ферштейн?
Петрович глубоко задумался. Странный человек! Я бы на его месте, например, ни секунды размышлять не стала — что может быть дороже жизни?
А может, он просто время тянет?
— Петрович, лапочка, — позвала я, — чего загрустил? Давай будешь ответ держать.
— Их тут… нет, — глухо ответил он.
Отчего-то я ему не поверила. Попыталась заглянуть в его глаза — ничего не вышло, они превратились в совсем крохотные щелочки. И вдруг мне стал понятен ход его мыслей: оснований доверять мне у него нет, скорее наоборот. Как ему кажется, как только он выдаст мне ребят, я его пристрелю (кстати, очень может быть, если рыпаться будет). И говорить, что они мертвы, ему тоже невыгодно — вдруг я за их смерть на нем решу отыграться. Так что Петрович избрал единственно разумный выход из положения — не сказал, что они мертвы, и сообщил, что их тут нет. В этом случае, по его мнению, за его жизнь можно что-то дать — без Петровича-то я ребят вряд ли найду.
А если он мне соврал и они заперты где-то здесь? Но где? Тут же все-таки не «Запад». Помещеньице несколько поменьше. А вдруг?..
Ну конечно, как я сразу-то не догадалась? Где ж еще можно спрятать двоих парней в таком домике?
Только в погребе!
Не опуская пистолета, я посмотрела на пол — так и есть, в середине комнаты в деревянном покрытии ясно угадывались очертания крышки погреба. Я была уже готова испустить победный вопль — подумать только, может статься и так, что мои поиски подошли к концу, как вдруг краем глаза заметила стремительное движение. Это Петрович решил проявить активность — бросился за своим револьвером.
Я моментально вздернула свой ствол на уровень с его головой:
— Стоять!
Петрович замер на расстоянии одного шага от своего оружия. Он сгорбился и медленно поднял руки вверх.
Ух ты, мать моя женщина! Какой быстрый! Вот двигался бы он еще чуточку быстрее, да и, кстати говоря, были бы в том револьвере патроны, тогда платежка моя за конспиративную квартиру так и осталась бы у меня в кармане.
Неоплаченной.
— Ты чего, Петрович, — спросила я, — зажмуриться захотел? Ну-ка отойди во-он к стене. Встань рядом со столом.
Он молча повиновался. Потом внезапно спросил:
— И какая мразь меня заложила?
— Оглоед, — соврала я.
Ну не губить же мне было хорошего осведомителя! Тем более к Оглоеду я никаких чувств, кроме неприязни, конечно, не испытывала. Пусть теперь от своих получит.
Петрович злобно блеснул глазами и застыл с поднятыми руками.
— Так как, — сказала я, — мне самой вот эту крышку открывать? Или ты слазишь в погреб? — Произнеся это, я вперилась глазами в него.
Угадала или нет?
