— А вот и Черное море, — произнес Михран. Его так и распирало от гордости, словно море принадлежало ему одному.
Эдит мягко покачала головой, будто вспомнила что-то, и проговорила:
— Больше не будет кувшинок.
— Но поля, — возразил Эдвин. — Зерно! Что это там такое?
— Это лен, — объяснил Михран. — Голубые и багряные цветки. А вот там — как вы это говорите? — чай.
Сольвейг нахмурилась. Она никогда не слышала этого слова.
— Пить, — уточнил Михран. — Горячий. Очень хорошо!
Сольвейг улыбнулась.
— Я бы очень хотела попробовать, — с жаром отозвалась она.
— Ну, а теперь поплывем на запад. Будем держаться поближе к берегу до самой реки, — сказал проводник.
— Еще одна река? — жалобно протянул Эдвин.
— Дунай! Длинный, как Днепр.
Михран состроил печальную мину.
— Только не это! — Эдвин выглядел обеспокоенным.
Михран осклабился:
— Мы пройдем мимо реки.
«Так это правда, — подумала Сольвейг. — Из всех мест, где я побывала, вода в Черном море самая темная. Темнее, чем горные потоки, шумно стремящиеся к фьорду, и темнее, чем сам многопалый фьорд. Темнее, чем Балтийское море, простершееся между Сигтуной и Ладогой, темнее рек Гардарики и Ильмень-озера».
— Море своенравно, — поведал ей Михран. — То внезапный ветер. То дождь.
— Резкие порывы, — отозвалась Сольвейг.
— Но сейчас!.. — Проводник широко развел руки.
— Солнечный свет и спокойная вода, — продолжила за него девушка.
— Отсюда поплыл Ясон.
— Кто?
— Ясон! — повторил Михран так, словно все на свете уже слышали про него. — Он мог вернуть свое королевство, только если добудет золотое руно.
— Руно?
— Золотое, — пояснил проводник.
— Наверное, такие овцы пасутся в Асгарде, — сказала Сольвейг. — В королевстве богов. Так нашел он руно?
— Да, и засеял поле драконьими зубами — и возвратился в свое королевство.
«А я? Вернусь ли я в свое королевство?»
За правым бортом расстилались поля. Моря пшеницы, яблочные и грушевые сады, а выше, по склонам холмов, росли березовые и ольховые рощи. По левую сторону еле уловимо сверкала черненым серебром морская гладь. Над головой простиралось сияющее небо, которое то и дело рассекали черные бакланы и красногрудые гуси.
— Я видел чудо! — возгласил Эдвин. — Так начинается одно английское стихотворение. А здесь повсюду чудеса! Красногрудые гуси, водная мята, лысый ибис, тамариск…
— Вот что значит держать глаза открытыми, — ответила Эдит. — Если приглядеться, то все вокруг становится чудом.
Вскоре Сольвейг покопалась в своем мешочке, вынула тонкую костяную пластину и засела за резьбу. Работая, она болтала с Эдит.
— Ты все еще думаешь о Рыжем Оттаре? — спросила Сольвейг.
Эдит нахмурилась и вздохнула:
— Да… Хотя нет. Я больше думаю о ребенке.
— О Эди! А если родится девочка, ты оставишь ее?
Эдит в изумлении уставилась на Сольвейг:
— Разумеется! Конечно оставлю. Я же не викинг.
— А куда ты пойдешь?
— Когда?
— После Миклагарда?
И тут же в разговор вступил Эдвин:
— В Киев.
— Киев! — воскликнула Сольвейг.
— Пока я не смогу доставить тебя обратно в Йорк, — сказал Эдит посол. — Домой, к твоим детям.
— К Эмме и Вульфу, — добавила Сольвейг. — Я помню.
Затем девушка рассказала подруге, что постоянно думает об отце и пытается угадать, что он скажет, когда увидит ее, будет ли рад ее приезду.
— Мне тревожно. То есть я думаю: а вдруг его там нет? Ведь Харальд Сигурдссон набрал себе воинов. Может, они ушли куда-нибудь сражаться.
Эдит положила теплую ладонь на руку Сольвейг и прикрыла железный резец.
— Сражаться или умереть, — мрачно закончила девушка.
— А что ты думала до того, как уехала из дому? — спросила ее подруга.
— Я думала совсем о другом. Мне было так горестно и так одиноко! Поэтому я и решила отправиться в путь. Мне было страшно. Я была исполнена страха и надежды.
— Вот и сейчас тебе следует чувствовать то же самое.
— Я знаю. Но вдруг он пожалеет, что я приехала?
В глазах Сольвейг плескалось сомнение.
— Я повторяю про себя, что справлюсь. Что я сама добралась сюда от Трондхейма, а значит, у меня хватит сил позаботиться о себе. Иногда убеждаю себя, что попрошу помощи у Эдвина и Эдит. — Сольвейг говорила все громче. — Но вы ведь возвращаетесь в Киев.
— А что Михран? — спросила Эдит.
— И он тоже уедет. Он ведь проводник.
— Как ты думаешь, если бы ты сейчас была дома, решилась бы поплыть снова?
— О да! — вскричала Сольвейг.
Тут подал голос Эдвин:
— Все назовут тебя отважной. Но некоторые скажут, что ты безрассудна.
— Что это означает?
— Что тебе не хватает мудрости. Но я так не думаю. Ты знала, что путь будет долгим и многотрудным.
— И опасным, — добавила Эдит.
— Но если мы не будем рисковать… — продолжал Эдвин. — То есть можно сидеть дома у очага, помешивая жаркое, и ничего в нашей жизни не изменится. Или можно помолиться, выйти за порог и встретить неизвестность лицом к лицу.
Чем ближе подходил к концу их путь, тем больше привязывалась Сольвейг к своим спутникам. «Вы стали мне родными, — думала она. — Я не могу дождаться, когда мы приедем в Миклагард, но мне невыносима мысль о расставании с вами».
