Костяные часы полностью

– Брендан, Джеко и я играли в «Капитане Марло» по воскресеньям, когда паб был закрыт. Догадайся, кто обычно выигрывал?

Я повторяю удар Холли, но получается гораздо хуже.

– Он играл в бильярд с середины восемнадцатого века. И не так давно тоже. В тысяча девятьсот шестьдесят девятом мы с Си Ло ежедневно катали шары на этом столе.

– Правда?

– Да, но с тех пор стол уже дважды обивали заново.

Холи проводит большим пальцем по бортику:

– А как выглядел Си Ло?

– В тысяча девятьсот шестьдесят девятом ему было чуть за пятьдесят. Такой невысокий бородатый еврей. Основал кафедру сравнительной антропологии в Нью-Йоркском университете, в архивах сохранились фотографии, можешь посмотреть.

Она обдумывает мое предложение:

– В другой раз. Не перед самоубийственной миссией. Си Ло тогда тоже был мужчиной?

– Да. Как правило, Пилигримы сохраняют привычный для них пол. К примеру, Эстер предпочитает быть женщиной. А Переселенцы меняют пол в зависимости от того, в чьем теле возрождаются, независимо от желания.

– А крыша от этого не едет?

– Пару первых жизней чувствуешь себя странно, но потом привыкаешь.

Холли запускает биток от бокового и нижнего бортов в разбитую пирамиду.

– Тебя послушать, так это совершенно… совершенно нормально!

– Нормально все то, что воспринимаешь как само собой разумеющееся. Твой предок из тысяча двадцать четвертого года счел бы жизнь в две тысячи двадцать четвертом году совершенно невероятной, загадочной и полной чудес.

– Да, но это совсем не одно и то же. И для моего предка, и для меня смерть – это смерть. А вот для тебя… На что это похоже, Маринус?

– Атемпоральность? – Я втираю голубой мел в основание большого пальца. – Мы стары даже в детстве. Либо мы уходим, либо от нас уходят. Мы избегаем привязанностей. Си Ло и Холокаи отыскали меня в тысяча восемьсот двадцать третьем году, а до того мое одиночество было неописуемым, но его приходилось терпеть. Даже сейчас меня до невозможности изнуряет то, что я называю «унынием вечности». Но я врач и хоролог, а значит, у моей метажизни есть цель.

Холли поправляет темно-зеленый тюрбан, сдвигает его на затылок, обнажая череп, покрытый клочковатым пушком. Она впервые делает это в моем присутствии, и меня это трогает.

– Последний вопрос: откуда вообще взялись атемпоралы? Все эти Переселенцы и Пилигримы, они что, эволюционировали, как человекообразные обезьяны или киты? Или вас… создали? Может быть, с такими, как вы, в первой жизни случилось что-то необычное?

– Даже Си Ло не знал ответа на этот вопрос. И Эстер не знает. – Я забиваю оранжевый пятый шар в левую нижнюю лузу. – Типа я в горошек, ты в полоску.

В десять пятьдесят Холли отправляет в лузу черный шар, победив меня с отрывом в одно очко.

– Я дам тебе отыграться, – обещает она.

Мы поднимаемся в галерею, где уже собрались остальные. Осима опускает жалюзи. Холли идет на кухню, наливает стакан воды из-под крана. Только вода из-под крана, воду в бутылках лучше не трогать. В нее могли что-то подмешать, мысленно говорю я ей вслед. Через минуту Холли возвращается с рюкзачком, словно мы собрались на прогулку в лес. У меня не хватает духу поинтересоваться, что она туда положила – термос с чаем, кофту, шоколадку «Кендалл» с мятной начинкой для поддержания сил? Сегодня нам предстоит прогулка совсем иного рода. Мы смотрим на картины. О чем говорить? В библиотеке мы до мельчайших подробностей обсудили дальнейшую стратегию; сейчас делиться своими страхами бесполезно, да и не хочется тратить время на пустую болтовню. Картина Бронзино «Аллегория с Венерой и Амуром» притягивает мой взгляд. Си Ло однажды признался, что, конечно же, лучше бы вернуть оригинал в Лондон, но для обратной подмены пришлось бы потратить слишком много сил на увещание и затяжные тайные махинации. Пятьдесят лет спустя я с теми же сожалениями смотрю на полотно. Мы, атемпоралы, воспринимаем все наши «завтра» как неисчерпаемый ресурс. А теперь этих «завтра» у нас больше не осталось.

– Апертура открывается, – говорит Уналак. – Я чувствую.

Мы оглядываем галерею в поисках расширяющегося отверстия.

– Вон там, – говорит Аркадий, – у Джорджии О’Киф.

Перед горизонтальными желтыми и розовыми полосами заката в Нью-Мексико вырисовывается вертикальная черная линия. Она ширится, становится прорехой, и сквозь нее в галерею вступает Элайджа Д’Арнок.

– Откуда он взялся? – ахает Холли.

– Оттуда, куда мы сейчас отправимся, – шепотом поясняет Аркадий.

Щеки Элайджи Д’Арнока нуждаются в бритве, а его встрепанные кудри – в расческе. Надо же как-то продемонстрировать, что предателем быть нелегко.

– Вы пунктуальны.

– Хорологи никогда не опаздывают, – отвечает ему Аркадий.

Д’Арнок узнает Холли:

– Мисс Сайкс, рад, что вас удалось вызволить. Но Константен полагает, что ваше дело еще не доведено до конца.

Холли пока не в силах разговаривать с человеком, возникшим из воздуха.

– Мисс Сайкс присоединяется к нашей подрывной команде, – поясняю я. – Уналак направит ее психовольтаж на создание маскировочного поля.