Костяные часы полностью

Меня качает, будто на волнах; хватаюсь за что попало – за дверную раму и за локоть Лорелеи. Слышу, как с шелестом переворачиваются страницы толстой книги, но это всего лишь ветер шуршит в кустах. Доктор из Грейвзенда; психиатр из Манхэттена; голос у меня в голове в невероятном, невозможном лабиринте; и этот молодой человек в десяти шагах от меня…

Погодите. С чего это я взяла? Да, Гарри Веракрус похож на честного человека, но записного лжеца по виду не отличишь. И тут в голове у меня звучит его голос: Лабиринт Джеко, чертог под куполом, тени птиц, золотое яблоко… Он спокойно и всезнающе глядит на меня. Смотрю на остальных, но очевидно, что никто этих слов не слышит. Это я, Холли. Честное слово. Извини за внезапное появление. Я знаю, что у тебя сегодня был трудный день.

– Ба? Что с тобой? – встревоженно спрашивает Лорелея. – Ты не хочешь присесть?

Звонко поет дрозд, сидя на черенке лопаты, воткнутой в грядку кормовой капусты.

А Маринус мысленно произносит: Долго объяснять. Золотое яблоко было спасательной шлюпкой для одной-единственной души, а мне пришлось искать иной выход и иное тело. Дорога назад оказалась окольной. Лишь через шесть лет мне удалось возродиться в восьмилетнем мальчике из сиротского приюта на Кубе, что совпало с началом карантина в две тысячи тридцать первом году. Остров я покинул только в две тысячи тридцать пятом, когда этому телу было всего двенадцать лет. Потом я добрался до Манхэттена, но там все одичало, а дом сто девятнадцать «А» был заброшен, так что с остальными хорологами я связался только через три года. Затем рухнул интернет, и выследить тебя стало почти невозможно.

– А как же Война? – спрашиваю я. – Вы – то есть мы – победили?

Молодой человек неопределенно улыбается. Да. Можно сказать, что победили. Анахоретов больше не существует. Хьюго Лэм помог мне выбраться из Мрака, но его дальнейшая судьба мне неизвестна. Без психодекантации его тело состарилось, и теперь он пожилой человек, если, конечно, дожил до нынешних времен.

– Холли? – спрашивает Мо, боясь, что у меня помутилось в голове. – Какая война? О чем ты?

– Это мой старый друг, – отвечаю я. – Ну, когда я еще публиковалась.

Мо встревоженно смотрит на меня.

– Точнее, сын старого друга, – добавляет Маринус. – Моя мать была коллегой психиатра, у которого в детстве наблюдалась Холли.

Коммандер Аронссон очень вовремя получает какое-то сообщение и отворачивается, что-то говорит по-исландски в микрофон шлема. Потом он смотрит на часы, отключает переговорное устройство и снова обращается к нам:

– Капитан «Сьяулфстейди» хочет выйти в море через сорок пять минут. Времени для принятия решения маловато, Лорелея, но нам не хочется привлекать к себе излишнее внимание. Прошу вас, обсудите все с родными, а мы… – он смотрит на лейтенанта Эриксдоттир, – постараемся, чтобы вам никто не мешал.

Полевые мыши, куры, воробьи, собака. Сад полон глаз.

– Пойдемте в дом, – говорю я Гарри Маринусу-Веракрусу.

Он отворяет скрипучую калитку. Он идет по двору. Как здороваться с возрожденным атемпоралом, которого не видела восемнадцать лет и считала погибшим? Обнять? Расцеловать в обе щеки? Гарри Веракрус улыбается, а Маринус во мне произносит: Да, странно. Добро пожаловать в мой мир. Точнее, с возвращением, пусть и ненадолго. Я отхожу в сторону, пропускаю его в дом, и вдруг меня осеняет.

– Коммандер Аронссон, позвольте спросить?

– Да, конечно.

– В Исландии есть инсулин?

Он недоуменно морщит лоб, и Маринус оборачивается:

– По-исландски это будет точно так же, коммандер Аронссон. Инсулин. Лекарство от диабета.

– А-а. – Аронссон кивает. – Этот препарат производится на новом заводе, неподалеку от авиабазы в Кеблавике. Лекарство необходимо нескольким тысячам исландцев, в том числе нашему министру обороны. А почему вы спрашиваете? У вашей внучки диабет?

– Нет, – говорю я. – Мне просто любопытно.