Киллиан уже уводил его. Чтобы выйти из зала, надо было пройти мимо публики, протиснуться сквозь массу обозленных людей, которые теперь уже все были на ногах. Шерман видел, как мелькают в воздухе кулаки. И тут он заметил идущих к нему полицейских, по меньшей мере с полдюжины. Они были в белых рубашках, на поясе подсумки с патронами и колоссальные кобуры с торчащими оттуда рукоятями револьверов. Судебные приставы. Они окружили его. Меня ведут обратно в камеру! Но тут он понял, что это они просто построились клином, чтобы провести его сквозь толпу. Какие гневные лица, сколько их — белых, черных!
Убийца! Мать твою! Получишь то, что устроил Генри Лэмбу! Молись, Парк авеню! Теперь тебе крышка! Эй, Мак-Кой — могилу себе рой!
Оступаясь, он двигался вперед, окруженный своими защитниками в белых рубашках. Он слышал, как они покряхтывают, раздвигая толпу. «Посторонись! Посторонись!» Тут и там высовываются какие-то рожи, шевелятся губы… Высокий светловолосый англичанин… Фэллоу… Пресса… и опять крики… Эй, ты, носатик! Я до тебя доберусь! Считай свои последние вздохи, беби! Врежь ему! Кончилось твое время, падла! Нет, вы гляньте: Парк авеню!
Находясь в средоточии бури, Шерман чувствовал удивительную отстраненность от происходящего. Умом он понимал, что происходит нечто кошмарное, но не чувствовал этого. Ну да, ведь я уже мертв.
Буря выплеснулась из зала суда в холл. В холле было полно людей, стоявших группками. Испуг на лицах сменился ужасом. Они начали жаться по стенам, освобождая место вырвавшейся из зала суда орущей, толкающейся толпе. Вот Киллиан с охранниками ведут его уже к эскалатору. На стене перед глазами отвратительная фреска. Эскалатор идет вниз. Сзади надавили, и Шерман повалился вперед, на спину охранника, стоявшего ступенькой ниже. На миг показалось: вот-вот покатится лавина тел, но охранник поймал рукой движущийся поручень и удержался. Вопящая толпа вывалилась через парадные двери на ступени входа со Сто шестьдесят первой улицы. На пути стена тел. Телевизионные камеры (не меньше восьми), микрофоны (этих пятнадцать или двадцать), орущие глотки — пресса.
Обе группы встретились, перемешались, замерли. Впереди Шермана вырос Киллиан. Окруженный частоколом микрофонов, принялся декламировать весьма картинно:
— Я хочу, чтобы весь город Нью-Йорк увидел то, что сейчас видели вы. — Со странной отрешенностью Шерман обнаружил, что отмечает каждый просторечный призвук в речи этого хлыща. — Вы видели отвратительный цирк вместо ареста, вы видели цирк вместо судебного разбирательства, а главное, вы видели, как Окружная прокуратура расстилается, проституирует и извращает закон ради ваших микрофонов и ради одобрения хулиганствующей толпы!
Бу-буууу!.. Йах-хаа!.. Сам ты хулиган, кривоносый ублюдок!
Где-то позади Шермана, всего в полуметре, какой-то тип тянул писклявым фальцетом:
Киллиан продолжал:
— Вчера мы достигли договоренности с окружным прокурором…
Заунывный фальцет тянул свое:
Шерман поглядел на небо. Дождь кончился. Выглянуло солнце. Стоял чудесный, ласковый июньский день. Над Бронксом вознесся легкий голубой купол.
Шерман глядел в небо, и, слушая звуки — просто звуки, округлые периоды и каденции, вопросительные выкрики, ноющий фальцет и гомон толпы, — слушая все это, он думал: нет, не вернусь туда больше, ни за что. Чего бы мне это ни стоило, даже если придется вставить в рот дуло дробовика.
Единственный имевшийся в его распоряжении дробовик был между тем двустволкой. Огромная такая старинная штуковина. Шерман стоял на Сто шестьдесят первой улице в Бронксе, в пяти минутах ходьбы от Большой Магистрали, и прикидывал, влезут ли в рот оба ствола.
— А вот и вы, Ларри, — проговорил Эйб Вейсс с широкой усмешкой. — Экий вам купол сияющий изобразили!
Поскольку Вейсс сам дал ему такую возможность, Крамер сделал то, чего ему хотелось последние сорок пять секунд, а именно окончательно отвернуться от Вейсса и устремить взгляд на ряд телеэкранов, встроенных в стенку.
Ну вот, конечно же он сам.
