Стало тихо, только слышалось возбужденное дыхание толпы.
— Так вот, мужики, какое дело, — начал дядя Петя. — Послал нас к вам революционный пролетариат города.
— Пошто послал? — хрипло выкрикнули из толпы.
— Скажу. — Дядя Петя поправил шапку, и по этому суетливому движению Федя понял, что он волнуется. — На помощь послал.
В ответ сорвалось сразу несколько голосов:
— Нам землю надоть!
— Землицы бы!
— Когда раздел будеть?
— Землю получите! — Дядя Петя возвысил голос. — Есть на то специальный декрет Советской власти, подписанный товарищем Лениным. Сказано в нем: землю — крестьянам!
Толпа мужиков замерла, потом ахнула, забурлила, загалдела.
— Тише, тише, граждане, тише! — кричал дядя Петя. — Землю, говорю, получите. А вот одно нам неясно.
И увидел Федя, как разом насторожились все мужики, а один дед с иконописным лицом даже корявую руку к уху приставил.
— Неясно нам, зачем дом помещичий разоряете. Грабежом, можно сказать, занимаетесь. Зачем сад рубите? Кому от этого польза?
Зашумели мужики, затолкались.
— А чо жалеть? Они нас не жалели!
— Камень не горить, а то б петуха пустили!
— Попили Вахметьевы нашей крови…
— Дом ентот у нас, что кость поперек горла!
Еще долго кричали они, долго успокаивали их и дядя Петя, и отец, и другие рабочие. А Федя никак не мог понять, откуда у мужиков такая лютая злость. «Видать, помещик Вахметьев был что ни на есть кровопийца», — решил Федя.
Когда мужики наконец умолкли, дядя Петя сказал твердо:
— Помещики никогда не вернутся. А дом их, сад, все имущество берет под свою охрану Советская власть. Дом мы опечатаем, а кто сорвет сургуч, знайте — будем его считать врагом революции. — Дядя Петя помолчал. — И вот еще что, мужики. Кто чего унес из барского дома — обратно несите. Подобру прошу. Ведь для вас же, дурьи головы, все сохраняем.
Мужики что-то приуныли, вроде бы смутились, разошлись тихо.
Вечером, когда отряд сделал все дела в имении и собрался уезжать, Федя увидел у крыльца целую кучу вещей: стулья с гнутыми ножками, картины в золоченых рамах, какие-то диковинные одежды, пахнущие нафталином.
Когда сходка разбрелась, отец сказал Феде:
— Ну, солдат, идем дом опечатывать.
Вместе с другими рабочими Федя прошел через сломанные двери и сразу попал в такую обстановку, о существовании которой до сих пор он и не подозревал даже.
Сначала Федя увидел сверкающий золочеными стенами зал, пронизанный таинственным серым светом; свет струился из широких окон. А за окнами была туманная дальняя даль, деревенька, сбегавшая с холма, гряда серых ветел и на крутом берегу застывшей реки церквушка с темными, видать, старыми-престарыми куполами… Шаги гулко отдавались по паркетному полу, и было чуть-чуть жутко идти по этому залу.
Вслед за отцом Федя поднялся на второй этаж по широкой мраморной лестнице; фигуры бронзовых негров по бокам держали подсвечники. Негры провожали Федю спокойными, равнодушными взглядами, от этих взглядов было тоже немного жутко.
Прошли по стеклянной галерее; почти все стекла здесь были разбиты, и осколки скрипели под ногами. Галерея привела в небольшой зал, круглый, с низким потолком, разрисованным белыми воздушными ангелами — у них были счастливые, безмятежные лица.
На середине зала стоял черный блестящий рояль; его крышка была исковеркана ударами топора, отлетел кусок полированной доски, и обнажились струны. Федя осторожно тронул клавиши, и рояль ответил ему стоном, будто жаловался на то, что с ним так жестоко и так несправедливо обошлись. И у Феди дрогнуло сердце, рояль показался ему живым существом. И вообще Федя почувствовал себя вдруг во власти этого необыкновенного, будто из сказки, дома; потерянно бродил он по комнатам, маленьким залам, у него рябило в глазах от картин на стенах, от мраморных статуэток в спальнях с шикарными кроватями, он был подавлен великолепием и роскошью, которые окружали его, и никак не мог понять — это не укладывалось в его сознании, — как в таком волшебном доме могли жить злые, жестокие люди.
Дом был пуст, все говорило, что его обитатели бежали поспешно, не успев подумать, что взять с собой. Да, они очень торопились. В одной спальне, где все было светлое, белое, чистое, на столике лежала раскрытая книга с непонятными нерусскими буквами, и тут же валялась дамская замшевая перчатка, и от нее тонко пахло духами. В другой комнате были разбросаны вещи: мужские рубашки, галстуки, какие-то щетки и пузырьки, валялся пестрый халат с засаленными краями; пахло одурманивающе и тяжело.
— Дмитрий Иваныч! — Из дальнего угла коридора прилетел голос наборщика Яши Тюрина. — Еще одна дверь заперта. И там, за ей, вроде кто-то стонет.
Вместе со всеми побежал на голос Яши и Федя.
Рабочие столпились у двери, обитой железом, с золоченой ручкой.
— Тише! — крикнул Яша, и Федя увидел, как бледно и испуганно его лицо с черной прядкой волос, упавшей на потный лоб.
Стало тихо, и за дверью явственно послышался шорох, потом вроде вздохнул кто-то.
— А ну, ребята! — приказал дядя Петя. — Навалимся!
