- Осветитель, конечно, не то, что артист, - продолжал осветитель, как будто не замечая волнения Павла. - Ему и без носа можно. Другое дело - артист. Если настоящего нет, бутафорский прилепливают. Нос, это ведь что? Кончик лица. А потеряв кончик лица, теряешь лицо. Вот Сережечка - артист одной фразы! Всего одну реплику произносил, пока не заклинило. Только одну - но как! Тута вас додж дожидается! Артистам быть хорошо. И слава им, и любезности. Девушки отдают им честь. То есть дань восхищения преподносят натурой. Глянь-ка, опять есть.
Сначала появилась рука, на прежнем, как ей и положено, месте, только сжатая почему-то в кулак, а потом и тяжесть совсем отпустила.
Баба, теперь рука. Неужели всё возвращается на круги своя, к селенитам?
- Зачем пришли? - хмуро спросил Павел, потирая руку, разжимая и сжимая кулак.
- Проведать вас да проверить: пиплу тепло ль? - сказал Данилов. - А то в соседнем квартале милиционер замерз. Замерз, - повторил он с новой строки и с большим значением. - Это... как его...
- Участковый, - подсказал Сережечка.
- Такова главная новость на этот час, которую и сообщаю вам лично со вполне понятным прискорбием. Милиционеры - существа слишком теплокровные для наших стуж. Смерть его была легкая и незаметная для страны. Но все равно, я б себе такой участи не пожелал. И хотя вероятность этого, а вернее невероятность, равна нулю, мы, подумавши, тоже зашли погреться.
- Между прочим, дверь была нагло закрыта. Наглухо, - сказал Сережечка.
-Так как... как же вы вошли?
- Как - как... Просочились - и все тут. Мы же всепроникающие, как бациллы.
- Вот кочегарка только не та...- сказал Данилов.
- Неуловимо напоминает нечто готическое... Или лже-ампир. То есть как так не та? - нахмурил светлые бровки Сережечка. - Или глаза меня обманывают, или я обманываю мои глаза? Та... - Он обвел взглядом стены. Кивнул на коллегу-Виллиса. - Вон и терминатор висит. И девки голые. И телевизор пятого поколения. Инструмент и инструкции. Лавка, табурет, стол. Единство места и мебели. Каких еще надо улик? Однако по лицу вижу: у вас неприятности, - обернулся он к Павлу. - Неприятностей мало, но все крупные. И при вашей нахмуренности могут перерасти в беду. Мы вам некстати?
- Я вот недавно Букварь читал: мама мыла раму и была не рада гостям, - вставил Данилов.
- Чем вообще занимаетесь? - спросил Павел, чтоб не отвечать на вопрос Сережечки, ибо если отвечать на него со всей искренностью, то пришлось бы невежливо. А он что-то начал испытывать странную робость по отношенью к этим гостям.
- Согласно занимаемому положению, - сказал Данилов, начиная гундосить и валять дурака.
- Как вы могли или не могли подумать, мы здесь не вполне по своей воле, - сказал Сережечка, обходя стол и усаживаясь на лавку лицом к двери. Данилов тут же присел у торца стола на табуреточку. Сережечка открыл папку и сначала заглянул в нее одним глазком, потом развернул ее шире. - Здесь у нас отчетность, договора. Договор аренды, договор на консигнацию. 'Общественный договор' Руссо. Так... Договор с предыдущим клиентом, что претензий к нам не имеет и не будет иметь, что бы с ним и когда бы то ни было ни случилось. Вот и подпись, пожалуйста: Елизаров. То, что подпись подлинная, заверено им же. Та-ак... Бланки карт-бланшей, лицензия на убийство. Справка о том, что умный; справка о том, что дурак. Визитная карточка, - он издали помахал визиткой, демонстрируя ее Борисову. На ней промелькнул Веселый Роджер. - На улице подобрал, - пояснил он теперь уже своему приятелю.
- Визитку? - переспросил тот, взяв ее из рук приятеля и внимательно рассмотрев. Потом сунул ее в карман.
- Папку, - ответил Сережечка.
- Значит, не ваша? - с некоторым облегчением спросил Павел.
- Наша-наша, - успокоил его Сережечка. - Так, а что есть у вас?
И он, по-хозяйски шаря в столе, вынул и выложил перед собой: коробок спичек, луковицу, книжку без начала и конца, шариковую ручку, настолько измызганную, словно ее на помойке нашли, и столь беспощадно искусанную, словно кочегарская кривая кириллица журнальных отметок стоила сим беллетристам непомерных усилий.
Сменный журнал он выложил перед собой последним и сразу раскрыл. Прочее же обратно в ящик смахнул.
- Какое нынче число?
- Половина одиннадцатого, - ответил Данилов.
- Надо же, а как на дворе темно. Глянь, что написано обезьяньим почерком: 'Пил, пью и буду пить!'. Вот дурак! - Он хихикнул. - Смену принял от Елизарого. Видишь, и тут Елизарый. А ты - кочегарка не та, кочегарка не та. Кстати, это не ваши тридцать рублей, затесавшиеся меж страниц?
- Тридцать? Нет, - отказался Павел.
У него были свои тридцать рублей, которые он тут же ощупал в кармане: на месте. Он рассчитывал утром после смены по пути домой хлеба на них купить.
- Хватит на фунт лиха. - Сережечка выложил три десятки на середину стола и вернулся к записям. - А вот уже некоторое обобщение: 'Пипл как пил, так и будет пить. Веселие Руси есть пити'. Неисправимый романтик, этот нижеподписавшийся кочегар.
- Так это пэ? - нагнулся к нему Данилов. - А я букву бэ так пишу.
