— Да, — ответила она. — Я его об этом попросила.
Сказала:
— А что мне оставалось делать? Ты их всех спас. А они тебя из комсомола исключали!
Алина покачала головой.
— Это несправедливо, — сказала она. — Вот я и пошла в КГБ. К этому Райчуку, которому ты тогда помог. Рассказала ему, что происходит: о тебе, о наших одноклассниках, о комсомоле…
Вздохнула.
— Что тебе ответил Николай Григорьевич? — спросил я.
Заметил, как Волкова дёрнула плечами — будто стряхнула с себя снежинки.
— Он разозлился, — сообщила Алина. — Наговорил о тебе гадостей. Кричал, чтобы я не лезла не в своё дело.
— Но ты всё же уговорила его явиться на собрание, — сказал я. — Как ты его убедила?
Волкова опустила глаза.
Ответила тихо (скрип снега почти заглушил её слова):
— Я тоже разозлилась.
Она взглянула на меня.
— Ведь это же несправедливо! — заявила Алина. — Ты там жизнью рисковал! А он свой зад со стула не захотел поднять!
В её глазах отразился свет фонаря.
— Ваня, он говорил: таким, как ты… место в тюрьме, а не в комсомоле! Вот так. Представляешь?!
Моя память воспроизвела высказывание капитана Райчука о том, что исключение из комсомола — это как раз та награда, которую я «реально заслужил». Напомнила она и другие слова Николая Григорьевича. «Если она всё же откроет рот, то вы оба об этом пожалеете», — заявил мне начальник рудогорского районного отдела КГБ полчаса назад.
Волкова нахмурилась.
— Я ему угрожала, — сказала она. — Сообщила, что я Алина Солнечная, лауреат поэтической награды «Большой Золотой Лев Венеции» за тысяча девятьсот семьдесят первый год. Заявила, что знакома со многими известными и важными людьми. Что у меня есть знакомства не только в СССР, а даже за рубежом. Поклялась, что если тебя исключат из комсомола, то я отпишусь и позвоню всем своим знакомым и друзьям. Найду способ передать им информацию. Пригрозила: расскажу им, как в нашем Рудогорске советские солдаты взяли в заложники школьников, и как они стреляли в советских детей. Пообещала, что об этом случае напишут все иностранные газеты.
Алина заглянула мне в глаза, развела руками и спросила:
— Ваня, а что ещё мне оставалось делать?
Ночью я долго не мог уснуть, хотя улёгся спать в обычное время. Ворочался на кровати, словно вернулась бессонница, мучавшая меня последние два десятка лет в прошлой жизни. Недовольно вздыхал. Рылся в своих воспоминаниях: но не в давних — извлекал из памяти события минувшего дня. Я не думал об учёбе в школе или о комсомольском собрании. Почти не вспоминал и о намеченном на начало следующего года концерте ВИА «Солнечные котята». Не продумывал детали сюжета для своего недописанного романа. Я хмурил брови, переворачивался с боку на бок; слушал тиканье будильника, смотрел на чёрные вершины сосен за окном и на выглядевший в темноте тёмно-серым потолок комнаты.
Вновь и вновь прокручивал в голове свою беседу с капитаном КГБ (состоявшуюся во время комсомольского собрания). Думал и о рассказе Алины Волковой: об её разговоре с Райчуком. А в три часа ночи я пробормотал: «Ладно». Нацепил очки. Старые, ещё недавно бывшие запасными. Подарок Полковника и Снежки остался на столе в гостиной, где я хвастался новыми очками перед мамой. Я решительно встал с кровати и босиком прошёл к письменному столу. Стул недовольно скрипнул под моим пока несолидным весом. Я включил настольную лампу, достал из ящика стола бумагу и ручку. Покачал головой — заменил серую бумагу на вырванный из ученической тетради двойной лист «в клеточку».
Размашистым почерком написал: «Здравствуйте, уважаемый…»
«Котёнка не исключили из комсомола! Представляете?!» — эти слова Свечина я услышал во вторник утром, когда вошёл в школьный гардероб. Лёня рассказывал наполовину выдуманные подробности вчерашнего собрания комитета комсомола школы моим одноклассникам. Он замолчал, когда раздались сразу несколько возгласов: «Привет, Котёнок!» Обернулся — настороженно взглянул на меня. Я пожал протянутые руки парней, улыбнулся девчонкам. Сообщил любопытным, что пока ничего не знаю о предновогодних танцах в ДК: Рокотов ещё не обсуждал со мной эту тему. Пообещал, что обязательно выступлю на них. Говорил с парнями из десятого «В», подмигивал кокетливо стрелявшим в мою сторону глазами старшеклассницам. Заметил: Свечин опустил глаза и отвернулся от меня, словно не узнал или вдруг вспомнил о важном и неотложном деле.
Никто из одноклассников (кроме Волковой) со мной сегодня не поздоровался. Но они при виде меня уже не ухмылялись. Не усмехнулась мне в лицо даже Кравцова.
Написанное ночью письмо я показал Алине перед уроком истории: во время последней на сегодняшний день перемены.
Волкова прочла его, удивлённо вскинула брови.
— Юрий Владимирович? — переспросила она. — Кто это?
Я наклонился, поднёс губы к уху своей соседки по парте. Прошептал фамилию.
— Кто?! — воскликнула Волкова. — Ваня, ты с ума сошёл?!
Она вцепилась руками в край столешницы. Лица одноклассников повернулись в нашу сторону. Я забрал у Алины письмо, бросил его в свой дипломат.
Пообещал:
— После уроков тебе всё объясню.
