— … Мы с тобой тогда разминулись. К сожалению. Потому я и обрадовалась, когда получила это задание от редактора.
Она развела руками.
— Я последняя, кто брал интервью у Алины Солнечной, — сказала Дарья Матвеевна. — И хочу стать первой, кто напишет о тебе после… долгого перерыва. Эта будущая статья — не моя инициатива. Признаюсь: её тема для меня неожиданна. Но я воспользовалась давним знакомством с тобой, чтобы работу доверили именно мне.
Григалава улыбнулась — Слуцкий ослепил нас вспышкой.
С десяток минут Дарья Матвеевна засыпала Алину похвалами. Восхищалась её пением и песнями. Восторгалась Алининой внешностью и нарядом. Твердила, что Волкова стала «похожа на маму». Слуцкий отщёлкал десяток кадров — запечатлел для истории даже меня: в компании прекрасной юной певицы и московской «акулы пера».
Алина пообещала, что ответит на вопросы журналистки завтра утром. Сказала, что сегодня она устала и не настроена на долгую беседу. Григалава не спорила. Хоть и взглянула на меня: насторожено. Мы назначили москвичам встречу на восемь часов в воскресенье. Пообещали, что встретим их в Алининой квартире на пятом этаже.
В чёрный конверт Алина заглянула, когда мы с ней вернулись с концерта. Она уселась в кресло (Барсик тут же запрыгнул к ней на колени и радостно мяукнул). Придвинула к себе чистую пепельницу, прикурила сигарету. Чуть дрожащей рукой Алина вынула из конверта стопку чёрно-белых фотографий — положила её на журнальный столик. На десяток секунд Волкова позабыла о дымившейся в пепельнице сигарете. Я увидел, как по Алининым щекам скользнули слёзы.
Волкова всхлипнула и тихо сказала:
— Мама.
Я взглянул на верхнюю фотографию. Увидел на снимке знакомый диван и ковёр, что висел сейчас в гостиной Алининой бабушки. На диване сидела Дарья Матвеевна Григалава (серьёзная, со стрижкой «гаврош»). По правую руку от неё застыла девочка лет двенадцати со знакомыми мне ямочками на щеках. А справа от девочки улыбалась красивая длинноволосая женщина (на вид тридцатипятилетняя) с точно такими же ямочками на щеках и подбородке, как и у Алины Волковой.
Вспомнил слова журналистки: «Как же Алина похожа на свою маму…»
В воскресенье мы с Алиной проснулись рано (ночью поспали всего ничего). До визита гостей из Москвы немного облагородили внешний вид квартиры на пятом этаже. Я принёс от Алининой бабушки пёстрый шерстяной ковёр, постелил его на полу в гостиной. Притащил три кухонных стула и горшок с фикусом. Алина вынула из картонной коробки чашки и блюдца от чайного сервиза, распаковала набор столовых приборов. Повесили на окно в гостиной бежевые наглаженные Ниной Владимировной шторы. Барсик с удивлением наблюдал за нашей суетой, но под ноги хозяйке не лез — сверкал глазами из-под дивана. Ближе к восьми часам мы проветрили квартиру (впервые с сентября открыли окно). Намыли пепельницу и журнальный столик.
За десяток минут до назначенного москвичам времени я чувствовал себя уставшим, как после двухчасового выступления на субботних «детских танцах». Уселся в кресло и бренчал на гитаре, пока Алина приводила в порядок свою причёску. Ночью мы выкроили время на обсуждение сегодняшнего интервью. Прикинули, о чём Волкова сегодня поведает корреспондентке газеты, а о чём умолчит. Я заметил, что после просмотра фотографий Алина прониклась доверием к московской журналистке, будто не сомневалась: Григалава не напишет о ней ничего дурного. Пояснил Волковой, что у Дарьи Матвеевны такая работа: втираться к людям в доверие. Настоял на том, чтобы Алина не откровенничала с московской гостьей и не сболтнула при журналистке ничего «лишнего».
Работники «Комсомольской правды» пришли ровно в восемь часов. Будто явились в Алинин подъезд заранее и где-то на третьем или четвёртом этаже выжидали, пока большая стрелка на циферблате часов доберётся до цифры двенадцать: надеялись впечатлить нас своей пунктуальностью. Я запоздало взглянул на висевшее в прихожей зеркало — пригладил на голове волосы, поправил очки. Открыл дверь. Пропустил мимо себя Григалаву, пожал руку краснощёкому фотографу. Алина выдала гостям взятые из бабушкиных запасов тапочки, проводила москвичей в гостиную. Там я уже выдвинул на центр ковра журнальный столик, окружил его стульями: подготовил место для «дружеского чаепития» (на кухне уже полчаса остывали испечённые Ниной Владимировной блины).
— Поставлю на плиту чайник, — сообщил я.
