Поступал тревожный сигнал — немедленно организовывалась погоня. Выезжал на место происшествия взвод, эскадрон. Никого не обнаруживали и возвращались обратно. Не успевали вернуться, как приходило сообщение, что неизвестными обстрелян транспорт сахара на шоссе, что подожгли склад, что убили председателя сельсовета… Бандиты совершали нападение и тотчас прятались. Они были наглы и трусливы. Они изматывали силы красноармейцев, вредили из-за угла, не давали спокойно работать населению.
— Коней только замучили! — досадовал Савелий Кожевников. — И куда они лезут с такой мелочью? Собери миллион солдат, тогда и пробуй.
— Чудак ты, Савелий, — удивлялся Марков. — Да они же нарочно так действуют, чтобы досаждать, беспокоить… Это и называется — малая форма войны.
— И не стыдно им такой пакостью заниматься? Разве это война!
И Савелий неодобрительно покрутил головой.
Однажды вернулся из разведки Белоусов и сообщил, что влево от дороги, в деревне Казимировке, стоит какая-то удивительная белогвардейская часть: на всех плащи, а на фуражках белые кресты нашиты.
— Может, монахи какие?
— Не похоже, чтобы монахи. И пулеметов много.
Свернули на Казимировку. Здесь дорога была еще хуже. Ухаб на ухабе. Вскоре показалась деревня. Котовцев встретили ружейным и пулеметным огнем.
Один эскадрон спешился и пошел в атаку. Дело привычное, воевали не первый год. Да и белокрестиков, видать, немного. Однако огонь был жесток. Атакующие откатились. Пошли второй раз, третий. И снова неудачно.
— А ведь и вправду удивительные! Виданное ли дело, чтобы мы по три раза в атаку ходили? Да у них и артиллерии нет, да мы не таких в бегство обращали!
Выкатили орудия, грохнули. Молчат! Стали с флангов щупать пулеметами. Начали наконец злиться: тоже неприступная крепость нашлась, соломенная Казимировка! Решили бросить роту в обход, выгнать их из деревни, на чистом месте покончить канитель привычной конной атакой. Но и тут белокрестики подпустили не сразу.
Ну, тогда бросились конники на «ура», до того-то действовали с прохладцей. И, конечно, вскоре по всему выгону возле Казимировки только фуражки с белыми крестами валялись. Очень рассердились конники.
А белокрестики, как увидели, что конец, сами стали расстреливать себя из винтовок. А не то приставят запаленную гранату к голове — трах, и готово. Осколками многих котовцев переранили.
Часть белокрестиков взяли котовцы в плен и решили тут же расстрелять их за нанесение урона. Поставили к забору. Только что собрался кто-то произнести им краткое напутственное слово, как прискакал на взмыленном коне Котовский с обнаженным клинком:
— Отставить! Уж не у Махно ли н-научились обращению с пленными? Да такого достойного противника надо за урок благодарить! Кто так умеет драться? Т-только русские!
И Котовский протянул огромную ручищу бледному офицеру, стоявшему впереди.
Тот поднял взгляд. И вдруг на его лице появилось удивление:
— Котовский?! Вот это встреча!
— Я же говорил, что мы встретимся. Насколько я помню, в последний раз мы расстались в Одессе, на Итальянской улице. Вы спасли меня в тот раз от патруля и сказали, что завидуете моей вере в народ, в свободу, в справедливость…
— Да, да, я помню все это…
Бойцы ничего не понимали. Чуть не пустили в расход хорошего человека!.. Белокрестики — и уважать! Пленные — и командир пожимает руку!
Но дальше произошли еще более удивительные события.
— Кто старший по чину? — спросил пленных Котовский.
— Я, — выступил вперед Орешников.
— Вот и хорошо. Предлагаю, капитан Орешников, под личную ответственность и ваше честное слово доставить пленных в штаб и явиться с донесением о выполнении задания.
Вскоре Орешников был зачислен в одну пехотную дивизию. Вначале ему казалось, что все относятся к нему с подозрением. Он пристально приглядывался к каждому, и в любом слове ему чудился какой-то намек, что-то касающееся его, обидное и оскорбительное.
Между тем никто и не думал на что-нибудь намекать или чему-нибудь удивляться. Пожалуй, у некоторых бойцов даже было особое почтение к бывшему белому офицеру.
— Рассказывают, в Одессе Котовскому помогал! Значит, не очень-то белый.
— Надо же! Из офицеров, а какой обходительный!
— А что же, по-твоему? Не все же они четвероногие!
Орешников сначала работал в штабе. Делал он все скромно, без лишних разговоров. Даже старый писарь Онищенко проникся к нему расположением, на что уж отличался неуживчивым характером.
Вскоре Орешников отпросился в строй. Ему дали сначала взвод, а потом он стал командовать ротой. И хороший командир из него получился!
— Радуюсь, что мы наконец в одном лагере, Николай Лаврентьевич! сказал однажды Котовский, случайно встретив его. — Вы знаете, у меня всегда было убеждение, что мы шли врозь только по недоразумению. Как вы себя чувствуете? Обжились маленько?
— Откровенно говоря, все еще никак не могу акклиматизироваться, признался Орешников. — Наш брат интеллигенция очень мнительны…
— И щепетильны.
— Да, да, и это есть. И с болезненным самолюбием.
— И с вечным самоанализом. Знаю!
