– Ну я бы, может, и хотела, – отвечала она. – Но как? Я не понимаю, о ком вы говорите.
– Ну как не понимаете! – горестно всплескивал он руками.
– Ну вот так не понимаю.
– Ну Валерия Дмитриевна!
– Ну Алексей Иванович!
– Покурим?
– Давайте…
Однако к концу четвертого часа в голосе Алексея Ивановича появились другие нотки. Он тоже устал.
Во-первых, «припугивание» приобрело несколько иной характер – он вдруг начал, как бы между прочим, вытаскивать какие-то детали ее биографии: где, в каком году она была в отпуске, в каком году мама перевелась с одной работы на другую, на какие курсы по рисунку она ходила, где сейчас учатся ее школьные подруги – получалось, что он знает о ней не просто все, а буквально все, он называл имена ее друзей, одно за другим, и голос его становился все тише и все медленнее.
Потом он сказал ей такую вещь:
– Понимаете, Валерия Дмитриевна, дело-то в том, что если вы окончательно откажетесь от сотрудничества, последствия для вас будут, ну мягко говоря, не очень хорошими. Вы никогда не сможете выехать за границу… Вообще не сможете. Даже в Болгарию. Вы отдаете себе в этом отчет?
– Отдаю, – сказала она.
– Хорошо, что отдаете. Вы не сможете устроиться на желанную работу, ну то есть на ту работу, к которой вы стремитесь.
– Понятно.
– Ну и это еще не все.
Потом он сказал вещь совсем страшную и нехорошую: да, понятно, что, выйдя от меня, вы будете говорить друзьям, что ничего не сказали, никого не выдали, но понимаете, я вам как опытный человек говорю: вам никто не поверит. Это бессмысленно. Вам. Никто. Не поверит.
Он говорил уже почти шепотом, видимо у него было что-то со связками, ей даже опять стало его жалко.
…Когда она вышла с Лубянки, было совсем темно. Как тогда, на Ярославском вокзале, после поездки в Загорск.
Римский должен был ждать ее на Тургеневском бульваре, где-то рядом с памятником Крупской, на своих «жигулях». Она прищурилась и обнаружила его смутную слегка ссутуленную фигуру в салоне машины.
Захлопнула дверь.
Машина резко рванула с места.
– Куда? – спросила она устало, и он неопределенно махнул рукой. Оказалось, что адвокат Римский, многоопытный и поднаторевший в общении с КГБ, был настолько напуган, что отвез ее на МКАД, припарковал машину, заставил выйти практически в лес и стал спрашивать – спрашивал полчаса, потом в ответ на ее встречные вопросы раздраженно пожал плечами и быстро отвез домой.
Первое, что она сделала наутро, – помчалась к знакомым иностранцам. Их, собственно, было всего два.
Сначала она встретилась на улице с Дусей и Пьером.
– Они против тебя роют! – сказала она. – Понял? Я не знаю ничего, но это точно…
Он молча пожал ей руку, и больше она у них никогда не появлялась.
Вторым иностранцем был ее лучший друг на факультете – поляк Гжегож, она ему сказала, что ее вызывали в КГБ, он важно кивнул и просто перестал с ней общаться.
За границу потом она все-таки выехать смогла.
Лет через восемь.
…Сидя на даче в Кратове с маленькой дочкой Таней, Лера Кислова часто вспоминала две вещи, связанные с этим периодом.
Первое – это лицо мамы, когда она сказала, что никогда не подпишет ей никакого согласия на выезд. Она хорошо помнила, что в этом документе должны были быть такие слова: «Материальных и иных претензий не имею».
– Никогда! Ты слышишь… – сказала мама. – Никогда!
Глаза ее были полны слез и отчаяния.
– Ну хорошо, хорошо, – сказала Лера. – Давай позже поговорим.
И второй момент – это «на горке», где она бывала-то, собственно, несколько раз, но запомнила все это как один счастливый, растянутый во времени, волшебный миг – всю эту веселую и свободную, пляшущую и поющую посреди угрюмой Москвы толпу.
Ей никогда не хотелось отсюда уходить, даже если звали в гости, гулять, на свидание или еще куда-то, по еще более важным делам. Она бы так тут сидела и сидела. Всегда. Вечно.
Как-то раз они расположились на каком-то заборчике возле улицы Архипова во дворе, с кем-то из ребят (с Володей, кажется), и вдруг, подняв свои мерцающие глаза к небу, она сказала:
– Умереть бы сейчас. Да?
И в этом не было никакой горечи.
В этой комнате Маша Тараканова (1959 г.р.) жила около года, и я вместе с ней.
Это была комната в так называемом доме «Дворянское гнездо», еще такие дома обычно называют в Москве «генеральскими», поскольку тогда, как правило, в них действительно проживало некоторое количество генералов – они подъезжали к подъезду с большой помпой, в черных «Волгах» с водителем-военнослужащим, иногда с адъютантом, и весь дом знал благодаря прислуге, когда генеральша поехала на этой машине на рынок, в какую школу пошла у них любимая внучка и где они отдыхают летом на море.
Это вот тоже был такой дом – прямо возле метро «Сокол», а еще он был знаменит тем, что в его подвале нашел приют авангардистский оперный театр чудака Покровского, никаких билетов в этот маленький подвал никогда не было, зайдя однажды в его скучную пустую кассу и прочтя на дверях: «Театр на гастролях», я махнул рукой на это соседство.
