— Что ты такое?! — Менаев растерян и зол, он бьет ее по искореженному язвами лицу и требует чуда. — Какой нахер Абракс? Что ты мелешь?! Если можешь — сделай что-нибудь!
— Я не могу помочь — ты должен сам, — отвечает богиня, сваленная с пьедестала ревнивым братом.
Он стоит как вкопанный, его взгляд сумасшедший — он совсем скоро превратится в агрессивного голодного зомби — это дело нескольких минут.
— Спаси хотя бы Лену… и ее дочку, — умоляет Гриша, и по его щекам бегут слезы. — Пожалуйста, умоляю — кто ты, что ты… спаси.
— Это невозможно, — Ахамот помахала бы головой, но разорванная шея уже не подчиняется мозгу.
Менаев содрогается — проскочила электрическая реакция, верный признак скорого безумия.
— Хоть что-то, умоляю, — лепечет он заплетающимся языком — гортань уже распухла, скоро он будет кашлять, как умирающий чахоточный. — Я не верю, что все должно закончиться так.
— Ты никогда ни во что не верил, — говорит Ахамот, и ее глаза медленно теряют ослепительный блеск. — Вот последний подарок — передай Абраксу мое проклятие.
Она протягивает Грише ладонь, в которой свернут завядший лепесток розы Этернум.
— Мне жаль, — лепесток тонет меж губ Менаева, а снежно-белые зрачки Афродиты-Ахамот тухнут.
Меня мучает голод… и жажда — и десны жадно растирают пурпурный лепесток, выдавливая несколько капель сока. Опухшая гортань не желает пропускать влагу внутрь, она с трудом просачивается сквозь узкую щель. Капли горькие, как полынь, они обжигают воспаленное горло, словно неразбавленный спирт.
Я физически чувствую, как умираю, как INVITIS молниеносно поражает все мои системы. Голова кружится. Головокружение быстро, слишком быстро нарастает — я словно попадаю в воронку. Я рву кровью, засунув в рот пальцы и раздирая ногтями горло.
Вертиго нарастает, будто меня погрузили в центрифугу. Бездна уже вокруг, тьма… и смерть. Я знаю, что в ближайшие минуты исчезну как личность, превращусь в зомби-горлодера, чтоб нажравшись вдоволь, пройти через метаморфозу, которая изменит мой геном до неузнаваемости.
Круговорот засасывает и внезапно — ББАХ!!! — сознание отделяется от тела, вылетев, как пробка из бутылки. Я вижу себя, извивающегося на темном бетоне и пускающего пену изо рта… пустая оболочка, без души и разума, закрученная в пучине безумия.
Я возношусь — только это не небо, не высота, и даже не космос. Это нечто иное: светящиеся искристые линии, проводящие энергию из одного уголка Вселенной — в другой.
Гравитационные волны ведут к пределам Ойкумены — к странному миру, напоминающему шумерскую Месопотамию, как я ее представляю: сочно-зеленые оазисы посреди желтых песков и коричневых гор, рядом с мутными потоками великих рек, зиккураты, исполинские быки с мужскими головами и скалы, испещренные клинописью. Но есть отличие, которое сразу рушит аналогию — необъятные поля ярко-красных цветов, похожих на розы с гигантскими бутонами. Я чувствую их аромат, наполняюсь им… но двигаюсь дальше — чтоб передать проклятие Ахамот.
Я нахожу Абракса в Висячих садах у Кристального Пика, он лежит на прохладной мраморной кушетке, остывая от жары, а маленькие ангелы массируют его атрофированное тело.
— Кто здесь? — поднимается Верховный жрец Апейрона, выдернув ноги от массажистов.
Я вижу, что он слеп — да и будучи зрячим он не мог бы меня увидеть, ведь я — бестелесная сущность, сгусток энергии с сознанием. Но он чувствует меня.
— Кто ты есть?! — раздраженно вопрошает Суровый Бог, усевшись, и расположив свое уродливое лицо прямо напротив меня.
— Ахамот проклинает тебя! — говорю я и понимаю, что также как и Абракс, произношу это не вслух, а мысленно.
— Ха-ха-ха!!! — истерически хохочет он. — Это бред. Сестрица давно мертва. К тому же — это Абракс и Спящие прокляли ее… давным-давно. Кто ты?
— Зачем ты убиваешь людей? — спрашиваю я, вспомнив, что возвращаться мне некуда, мое тело уже завоевано вирусом. — Прекрати!
— Ааа, ты из земных червей, — осознает слепой бог. — Как ты здесь оказался? Что тебе нужно?!
— Я хочу, чтоб ты вернул мне Крылову, — по-детски наивно формулирую свое желание. — Ты отобрал мою единственную любовь. Ты не имеешь права…
Абракс мысленно рассмеялся, оборвав мою возмущенную речь, и снова возлег на мрамор. Офиане стали быстро растирать его широкую спину.
— Бред сумасшедшего. Любовь — мерзкая химическая реакция внутри слабых, глупых существ. Всего лишь гормоны и либидо — все для размножения проклятого человеческого семени.
— Не тебе судить, — наглею я. — Нельзя убивать всех, кто тебе не нравится.
— Неа, чушь… глупости, — жрец, кажется, даже зашевелил сшитыми губами. — Люди созданы нашим родом. Ахамот — будь она проклята тысячекратно! Дура сгинула в Эфире, и вы — сгинете…
— Ты ненавидишь все, что с ней связано? — я кручусь волчком, и это его злит. — Что бы сказал Первоотец? — я вспоминаю об его родителе, и сам не понимаю, откуда мне о нем известно.
— Ничтожная мразь! — Абракс не выдерживает, подрываясь с кушетки. — НЕ СМЕЙ!
