Федор в возбуждении дернулся было к Любе. Та спала в запаске, по-детски подложив локоть под голову. Веснущатое лицо ее светилось блаженным забытьем. Можно было подумать, что штормовая кутерьма и смертная безнадежность минувших суток пронеслись где-то над ней, поверх вот этого ее сна, в стороне от этого ее случайного убежища.
Стараясь не разбудить Любу ненароком, он с трудом выбрался на палубу, задохнувшись открывшимся ему простором. Катер, почему-то кормой к берегу, прочно сидел на мели посреди подковообразной бухты с нависавшими над ней со всех сторон голубоватыми сопками в мареве раннего утра и с режуще желтой полосой песка по всему подножью.
— Федя, — чуть слышно донеслось сзади, — а Федь! — Он порывисто обернулся: жмурясь от солнца, Люба продиралась к нему взглядом, голос ее слегка подрагивал. — Где мы?
В ответ Федор засмеялся и, только отсмеявшись, выдохнул:
— Приехали, Любаня, станция Березань, кому надо вылезай… Берегите чемоданы, граждане!
— Куда приехали, Федя? — Она постепенно приходила в себя. — Где стоим?
— А за кудыкины горы, — снова не выдержав, засмеялся он, — разве не нравится?
— Тебе бы только шутки шутить. — Она шла, двигалась, плыла к нему из теплого полумрака каюты. — Правду скажи. — Двигаясь, Люба еще продолжала жмуриться, но едва она, выявившись из сумрака, поднялась над уровнем палубы, глаза ее удивленно распахнулись, а голос резко пресекся. — Господи, где же это мы!
— Не спрашивай, Любаня, где, — он помог ей выбраться на палубу, и она доверчиво приникла к нему, выжидающе озираясь вокруг. — Главное, выбрались, теперь, Бог даст, не пропадем.
— Боязно, Федя.
— Пострашнее было да вынесло, вынесет и тут.
— Тебе видней.
— Ладно, чего ждать у моря погоды, трогаться надо, неровен час, опять заштормит, вода здесь капризная. — Он бережно отстранил ее и стал медленно переваливаться за борт. — Держись, Любаня!
Вода с непривычки обожгла, но ее оказалось по пояс, и вскоре он уже попривык к ней, нащупывая вокруг себя ровное, почти без наклона дно.
— Может, подождем еще? — Она умоляюще смотрела на него сверху. Может, покличем кого?
Федор молча протянул к ней руки, и она послушно потянулась к нему, неловко перевалив свое тело через низкий борт прямо в его объятья. Он так и двинулся с нею на руках к берегу, глядя ей в глаза и безотчетно улыбаясь:
— Дышишь?
— Ага, — ответно светилась та, — ага.
— Замерзла?
— Что ты, Федя, что ты!
— Скоро придем.
— Тяжелая я, Федя?
— Еще бы, — хохотнул он, — вас, как-никак, теперь двое.
Тут они засмеялись оба: тихо, потаенно, доверительно.
Дно поднималось всё выше, выявляя песчаную рябь под ногами, пока не вывело их, наконец, на горячий уже песок береговой полосы. И только после этого он спустил ее с рук. И вздохнул. И оглянулся.
Берег вытягивался вдоль бухты ломкой полупетлей. Сопка нагромождалась здесь на сопку и поверх самой высокой из них Федор разглядел вышку, над которой свисало яркое полотнище флага: восходящее солнце на белом поле, — а разглядев, с обморочной остротой определил: чужбина!
Но предстояло жить дальше. И он сказал ей:
— Пошли, Люба.
«И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого — зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал.
Впредь во все дни земли сеянье и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся».
