— Вроде меня? О, у меня дела действительно обстоят значительно проще: я стараюсь не оставлять шансов. Временами вообще отнимаю — Кани могла бы рассказать, что у нее был когда-то шанс на обычную жизнь, пока она не пошла ко мне в обучение. Идеально, если вдуматься: не оставлять возможностей предать или ударить в спину, еще лучше — не оставлять никаких возможностей. Аталия, будь уверена, я подчинюсь приказу и возглавлю питомник, если ты захочешь… Он понижает голос и сокращает расстояние с каждой фразой — четыре шага, три, два, и взгляд Гриз упирается в плечо — серая кожа охотничьей куртки. А совсем тихий голос Нэйша раздается прямо над ухом: — Но ведь остаётся же еще вопрос о Гроски. — О Лайле? На коже куртки — немного иглицы, и дождинки на воротнике — прощальные подарки леса. — Да, о Лайле Гроски. Бывшем законнике, бывшем наемнике Гильдии, бывшей «крысе». О Гроски, который получил от тебя когда-то шанс. Или о нойя Энешти, четырежды… или сколько там раз вдове? Которая получила от тебя когда-то шанс. Или ты предпочитаешь вспомнить о Мелони Драккант? О Йолле? О законнике Тербенно? Об остальных? Остается вопрос — где были бы мы, если бы во главе «Ковчежца» стоял кто-то вроде меня — не доверяющий людям и не разбрасывающийся шансами. Сложный вопрос, аталия. Я предполагаю, что некоторых из нас бы не было. — Некоторых из… вас? Голос скатывается в обжигающий щёку шёпот. — Возможно, всех. А возможно, только тех, кому ты давала бесконечное множество шансов. Сколько пришлось на мою долю, аталия? Я не подсчитывал, но можно взять за среднее число каждый день, который я провел в «Ковчежце»… или каждый мой выход на устранение? При грубом подсчете — от сотни до восьмисот, в любом случае. Мел вот думает, что для меня и один — неоправданно много. Нам тут довелось с ней побеседовать… зимой, во время одной увлекательной прогулки… о том, могут ли люди меняться — она считает, что не особенно. Скажи, аталия — чем были бы мы сейчас, если бы во главе «Ковчежца» стояла Мел? Впрочем, зачем говорить, если можно вспомнить. Хочешь — вспомним, чем был я, аталия? Удушье — скользкое и мгновенное — от воспоминания: хищный изгиб улыбки, стремительный полет дарта, легкая заинтересованность взгляда, когда падает добыча. От прошлого, подкравшегося и ударившего исподтишка, подгибаются колени — и приходится вцепиться в его куртку, вымокшую под неместным дождем. Гриз упирается лбом в серую кожу и слушает, слушает шепот, почти уже слившийся с ветром, шелестящим в занавесках: — Иногда я ради забавы представлял — куда мог прийти бы в конце. Помнишь наш разговор, аталия? Мы как-то говорили о тех, кому нравится убивать. О том, что повезет, если вдруг чья-то рука окажется вернее твоей, потому что иначе… После «иначе» — нет ничего, но она знает. Она, видевшая Вейгордского Душителя и входившая в сознание к людоедам — знает… В волосах путается одинокий смешок. Словно залетевший из прошлого. — Так что у нас с тобой небольшая проблема, аталия. Помимо того, что я два года руководил питомником и не добился особенных успехов — ну, может быть, кроме устрашающей репутации и определённой грани безумия… Это заведение создавалось, чтобы дарить… что-то вроде надежды, как бы глупо ни звучало. Так что во главе его должен стоять тот, кто умеет это. — Что? — Оставлять людям шансы. Прошлое дробится и исчезает, забирая с собой кокон безмолвия и призрак человека в белом с улыбкой смерти. Гриз размыкает пальцы на куртке, делает шаг назад и поднимает взгляд. Отросшие волосы перехвачены сзади, на щеке белеет пятно ожога, глаза в отчетливых разводах синевы, и полукруги у губ — въевшиеся следы улыбки. — Мелт… — Колорм, насколько я понимаю, сейчас рыдает в подвалах поместья. Полагаю, это осознание. Не только упущенных возможностей — скорее, своей ошибки. Рассказ Лайла не мог похвастать подробностями, но можно было понять, что Мелт передумал в последнюю минуту, и значит — у тебя почти получилось. — Под «почти» ты понимаешь Дайну? В глаза ей Нэйш больше не смотрит — взгляд скользнул куда-то поверх ее головы. — О Дайне ты можешь спросить у Лайла — может, он расскажет тебе, откуда у девочки шрам на руке. О троих учениках, которые чуть не умерли, потому что позарез нужно было дать шанс паре сотен людей. Аманда прибавит пару десятков своих историй, из которых станет ясно, что возможность варга выжить в современном мире довольно хрупка. Мы говорили об оплате, разве нет? Каждый предоставленный шанс — риск. — И ты предпочитаешь не рисковать. — И потому не гожусь на должность главы питомника. Потому что она основана на этом риске. Впрочем, я уже говорил — если ты прикажешь мне, аталия… — Я себе её не прощу, — шепот выбивается сквозь зубы отрывками, изнутри падает горячая волна, и Гриз опять прислоняется к серой куртке — та несет на себе прохладу дождя и запах леса, только вот капли дождя почему-то жгут щеки. — Что ты предлагаешь мне, Рихард? Продолжать… с такой возможностью ошибиться? — Не знаю, есть ли смысл вообще что-то тебе предлагать, аталия. Может быть если только один совет… Ты никогда не думала о том, чтобы оставить себе шанс, хотя бы один? Например, на ошибку. Или на плач. Это Гриз осознает позже, когда волна наконец обрушивается на город внутри нее — и вместо сухой, ожидаемой боли внезапно приносит слезы — долгие, до опустошения, до осиплости горла. Это не уничтожающая, беспощадная волна, то прилив, просто прилив, а после него воды отхлынут, и будет штиль… Штиль приходит в виде вязкой, смутной дремоты, из которой она выныривает уже на постели. В комнату из-за шелестящих занавесок робко проглядывает кончик месяца. Снаружи шуршит дождь — небу тоже хочется поплакать… Рихард Нэйш сидит возле кровати, прислонившись к ней спиной, и Гриз видит только светлый затылок, посеребренный лунным светом. Смутно вспоминается — его шепот в волосах, руки на плечах, и потом мерный голос, когда она попросила: «Скажи теперь ты, Рихард. Скажи, что случилось за два года, пока меня не было, что ты решил осесть на выездах в Вирских лесах»? Слова почти не помнятся — только ощущение безысходности… и утраченных шансов. На стуле у письменного стола висит охотничья куртка — уже совсем высохла… Сброшенная кожа. Как белый костюм устранителя, серая форма надзирателя Рифов, щегольский облик работника весёлого заведения «Без шипов»… Говорят, есть такая бабочка, Рихард, только вот я не помню — как она называется, но ты бы знал… в конце жизни она превращается обратно в куколку. А потом выходит из нее иной — никогда не угадаешь какой: белой или цветастой, ядовитой или безобидной. И так каждый раз до бесконечности. Во что сейчас превращаешься ты? — В кого ты превращаешься? — шепот — отзвук мыслей. Кто-то решил бы, что звучит оскорбительно. Но Нэйш чуть поворачивает голову и отзывается: — Хочешь увидеть кого-нибудь определённого? Это грань и искушение — просто перечислить, описать… глава питомника: мудрый, ответственный и понимающий. Дающий шансы. А потом посмотреть: примет ли он новый облик. Интересно — будет ли это больно. Но исследовать — не ее стихия. Её — верить. — Я не буду тебе приказывать. Не буду приказывать — становиться кем-то. Не отдам приказ возглавить питомник. Даже не попрошу отойти от грани, потому что я ведь знаю, почему ты занялся выездной работой: это дарит ощущение того, что можешь уйти в любой миг. Не оборачиваясь — как ты привык. Я даже не стану приказывать тебе не уходить — хотя допускаю, что ты хочешь такого приказа. Просто не делай этого сейчас. Лучше потом — когда опять накатит волна полузабытья. Потому что завтра утром я опять начну раздаривать шансы — зная, как могу ошибиться и чем рискую. И я буду готова, только вот сегодня призрак Дайны еще близко, потому… — Можешь задержаться еще на час? Нэйш молча кивает — глаза скрыты ресницами, палец выписывает по ее ладони бездумные завитушки — или, может, какие-то слова. Созвучные тем, которые она слышит, опять проваливаясь в темноту. — Я не уйду. Может быть, это слова из сна или ночи, но все равно успокаивает.
