— Петрусь, ты чего сидишь? Заводи нос, заводи нос, тебе говорят. Заработался, называется, под носом мух ловил… А ну, взяли… Ну, куда ты левей вешки прешь? А ну, еще раз!
Наконец караван прочно стал на отмели. Люди принялись отвязывать челны. Но едва она попыталась перебраться в отцовский челн, Юркина рука легла на ее ладонь. Легко сжала и сразу отпустила пальцы.
— Не надо. Садись в мой. У вас будет тесно.
Она сказала себе, что не хочет этого, а ноги сами собой переступили через борт. В его челн.
Юрка медлил, отвязывая стерно. Последним в чей-то челн сел дед Бескишкин.
И лишь когда остальные челны отдалились сажней на сорок, начала журчать вода за кормою их челна.
Ночь сразу охватила их, огладила прохладной лапой лица, замигала в глаза косматыми звездами.
Четкая — по воде — речь долетала до них. А эти двое молчали, и колени их соприкасались. Она ощущала, как при каждом взмахе весла мерно сокращаются мускулы его ног.
— Не оборачивайся, — шепнул он, — потерпи еще трошки. Я тебе сам скажу, когда нужно… Обогнем гай.
— Да я и не хочу оборачиваться.
Он был очень тихий. И почему-то только один раз бросил на волну весло и положил ей руку на плечо. Как раз в эту минуту на воду, маслянисто-черную и густую, на деревья, на их затерянный челн упал первый удар колокола. Она содрогнулась, и он почувствовал эту дрожь.
Ей казалось, что по его лицу скользит какой-то странный розоватый отблеск. Этот отблеск наливался светом, густел, и наконец все лицо его — с глубокими тенями в глазницах и потому особенно дорогое и страшное — облилось глубоким, трепетным багрянцем.
— Гляди, — сказал он.
Она легла на бок, на сено, и увидела островок, подымавшийся из воды. Чуть в стороне был другой островок, побольше. На нем белели стволы голых берез. Это был Погост.
А на маленьком островке вздымалось до неба нечто, как шатер, белое, озаренное огнями. Именно оттуда долетали удары колокола, а потом — пение.
Остров негусто облепили челны.
Горели факелы. Горело смолье на небольшеньких плотах. Золотой отблеск ложился на тяжелую, как ртуть, воду.
Юрка встал и стоял на корме, опираясь на весло. И ей уже не хотелось смотреть на молчаливую редкую толпу, огни на воде.
Только на него.
Худой, узкобедрый, он высился над нею, медно-красный, как индеец. Волосы его сделались совсем янтарными. Тени и свет на лице. Изменчивое, доброе, суровое.
Ей стало страшно, что скоро все кончится и снова будет плавучий базар.
— Не надо ждать конца, — сказала она, — лучше домой.
И он послушно повернул челн и стал грести в темноту.
Озаренное сиянием факелов, окруженное многоцветными хороводами челнов угасало и тонуло в водах сразу вслед за ними мгновенное видение. Деревья закрыли его, поглотила вода и темень, и сразу стало ясно, что видение то чуждое, что на много километров нет ничего, кроме водной глади, чудовищной вязи течений, пены в омутах, погруженных в воду, лесов и тишины.
И по этим водам, по затопленной земле мчался только один их челн, их ковчег. Где-то, вероятно, были другие челны, но для этих двоих никого не существовало.
Наталья снова подумала, что опять придется возвращаться к снам прошедшего дня, что придется расстаться с этим человеком, который целый день прикасался плечом к ее коленям.
Она обрадовалась и одновременно до дрожи испугалась, когда он положил в челн весло и их стало плавно проносить мимо каравана, стоявшего на якоре. Она еще нашла силы спросить:
— Зачем это?
— Ты хочешь туда? Я довезу…
Она не ответила. Он подождал немного и подсел к ней, обнял за сильные и тонкие плечи. Лег рядом в сено, пахнущее летошним июльским солнцем. Крепко и нежно прижал к себе.
Ее кожа еще хранила теплоту дня. И хлопец, запутавшись пальцами в ее волосах, стал покрывать ее лицо поцелуями. Она ощущала шеей теплую шкуру рыси, губами — теплые губы хлопца, телом — все его напряженное горячее тело.
Но она дрожала от холода, ему стало так жаль ее, что он привстал, вытащил из-под ног тонкое и колючее на ощупь, очень теплое покрывало и старательно укрыл ее, подоткнув края под гибкую спину.
Милосердия его хватило только на это, ибо он видел в сумраке ее лицо с огромными глазницами. И он знал: иной дороги нет ни ему, ни ей. Все вело к этому: голубизна и золото дня, искры на воде, фиолетовое свечение рыбы-клепца в полумраке.
И эти плечи, дрожащие под его рукой.
— Юрка, любый, родной мой, не надо, — говорила она, все тесней прижимаясь к нему. И он знал, и жалел, и не мог смилостивиться.
Ибо все это был обман.
Ковчег гнало, слегка покачивая на волнах, и сверху смотрели на него звезды, тысячи раз видевшие это и все же не уставшие удивляться земной теплоте.
На минуту ему показалось, что он ошибся, что обмана нет, — и он отстранился. Но она ощущала его дыхание, ей больше всего на свете было жаль его. И она, несмело взяв его за руку, поцеловала повязку на его предплечье. И уж ничего не осталось, кроме трепетного отражения звезд в ее глазах.
Они не почувствовали, что их лодка стала, что течение надежно посадило их на склон кургана, вздымавшего над водою свою вершину.
