Впереди долина была разделена на две части — верхнюю и нижнюю, отгороженные одна от другой высокой грядой наваленных друг на друга валунов. Вдали возвышался голый горный склон, заваленный обломками скал — следами старых обвалов. Огромные валуны были украшены окаменелыми раковинами и кораллами — знак того, что в незапамятные времена эти скалы были ложем древнего моря, которое благодаря давным-давно произошедшему катаклизму вознеслось высоко вверх и превратилось в горную долину. Именно здесь, под шаткой стеной, созданной из облепленных ископаемыми ракушками обломков скал, мы увидели первую пищуху. Должно быть, она давно сидела среди камней, наблюдая за нами, но так как ее серая шерстка полностью сливается с цветом скал, то, будучи неподвижной, она оставалась совершенно невидимой. Размерами пищуха была с морскую свинку, мордочка чем-то похожа на кроличью, но с более крупными и темными глазами, маленькими, круглыми ушками, крошечным, едва различимым хвостиком и блестящей, шелковистой шерсткой. При виде нас она издала резкий, тревожный крик и, запрыгав по камням, скрылась из виду. Оглядевшись, мы обнаружили неподалеку несколько стожков сена диаметром фута два и высотой около двенадцати дюймов. Поверх каждого стога были накиданы свежие трава и листья, из чего можно было сделать вывод, что уборочная страда пищух находилась в полном разгаре. Любопытно, что в нижней долине сеноставки были очень пугливы, появляясь ненадолго во время коротких перебежек из одной расщелины в другую. Когда же мы поднялись в верхнюю долину, то наткнулись на необычайно добродушную и милую пищуху, которая была так поглощена своей работой, что не обратила на нас никакого внимания. В этом месте ручей проложил себе путь в жирном, рыхлом, зеленом, разукрашенном цветами дерне; он вился по поляне, словно сплетенная из травы коса. В самом центре гладкого, будто биллиардный стол, лужка сидела маленькая упитанная сеноставка и деловито перекусывала зубами стебельки растений. Когда рот до отказа набивался травой, животное мчалось к дому и расположенным по соседству стожкам, напоминая моржа своими огромными торчавшими зелеными усами. Мы последовали за ним по каменистой осыпи и обнаружили его норку под гигантской, размером с легковой автомобиль скалой; рядом находились два сметанных стога сена и один, сложенный лишь наполовину. Пищуха была так увлечена хозяйственной деятельностью, что, когда я уселся на камень в трех футах от ее стогов, даже не посмотрела в мою сторону. Уложив принесенную во рту траву на стог, она помчалась назад, подскакивая на бегу, словно резиновый мячик. Добравшись до луга, она вновь набила рот травой и возвратилась к тому месту, где я сидел. В нескольких футах от меня она остановилась и, подняв мордочку с чудовищными зелеными усами, пристально посмотрела на меня темными глазами, затем, решив, что беспокоиться нечего, как ни в чем не бывало подошла к стогу и, вынув изо рта траву, любовно уложила ее сверху. Интересно, что когда пищухи нижней долины издавали резкий тревожный свист, наша останавливалась и отвечала им тем же, несмотря на то, что она в это время находилась так близко от меня и я спокойно мог до нее дотронуться. Тот факт, что вокруг крутилось несколько человек, которые снимали и записывали каждый ее звук, каждое движение, вероятно, совершенно ее не трогал: она продолжала трудиться, не обращая на нас внимания, как будто от этого зависела ее жизнь — что, если разобраться, в действительности так и было. Единственное, от чего она немного разволновалась, были взмывшие в небо воздушные змеи; правда, это же событие повергло ее сородичей в нижней долине в настоящую истерику.
