Элиот устало поднялся на ноги. Времени размышлять об этической стороне дела не было. Он подошел к обитой двери в дальнем углу библиотеки, отделанной розовым деревом, нажал потайной рычажок, и дверь распахнулась. Включил свет в маленьком помещении без окон и поочередно осмотрел стеклянные ящики с коллекцией старинного оружия, его страстью. Из уважения к своей тринадцатилетней дочери Оливии, которая испытывала необъяснимый страх к пистолетам, коллекцию он хранил вдали от посторонних глаз.
Задержавшись перед обитым бархатом ящиком, Элиот подумал было о том, чтобы захватить с собой револьвер «кольт», когда-то принадлежавший знаменитому стрелку Буффало Биллу. Но в конце концов остановился на «вальтере» времен Второй мировой войны, излюбленном оружии войск СС.
На протяжении многих лет ему не раз приходилось иметь дело с алчными посредниками, беспощадными дельцами и напыщенными кураторами музеев. А вчера вечером он впервые столкнулся лицом к лицу с религиозными фанатиками, и это его потрясло. Общаясь с такими людьми, бесполезно взывать к разуму, ибо они служат только одному господину.
Остается только подчиняться.
— Как ты думаешь, за нами следят? — спросила Эди, глядя в зеркало заднего вида стоящей на стоянке машины.
Кэдмон подождал, когда светофор на пересечении с Коннектикут-авеню загорится желтым, и, поймав Эди под локоть, повел ее через улицу к главному входу Центрального зоопарка. Через несколько мгновений они прошли мимо двух бронзовых львов, охранявших ворота.
— Если за нами кто-то следит, эти люди в буквальном смысле остаются невидимыми.
Эди зябко поежилась. Вчерашний снег сменился промозглым дождем. Она плотнее прижалась к Кэдмону, укрываясь под большим черным зонтом, купленным по дороге. Не было ничего удивительного в том, что территория зоопарка оставалась пустынной: в декабре мало у кого возникает желание смотреть на зверей. Впрочем, они с Кэдмоном пришли сюда не ради этого. Им предстояло встретиться с человеком, который незаконно приобрел «Камни огня», тем самым приведя в действие вчерашнюю цепочку кровавых событий.
— Твои родители жили здесь? — небрежным тоном поинтересовался Кэдмон.
Всю дорогу на метро из Арлингтона он постоянно поддерживал беседу ни о чем. Уже успевшая его узнать, Эди полагала, что делается это в первую очередь ради нее — таким образом Кэдмон пытался развеять ее слишком очевидный страх. Откуда ему было знать, что вопросы личного характера вызывают такую же реакцию.
— Ну, мои родители погибли, катаясь на лодке у побережья Флориды, — начала Эди. — Это произошло в День труда. Их лодку протаранил пьяный на скутере. Мне тогда было всего одиннадцать лет.
За двадцать пять лет ложь отточилась до совершенства. Обычно Эди приукрашивала свой рассказ, подробно распространяясь о том, как несуществующий хозяин скутера отделался всего двумя годами тюрьмы. Но сегодня, в очередной раз солгав, по какой-то необъяснимой причине она почувствовала себя виноватой. Хотя почему это произошло, было для нее загадкой. Стыд — да. Но чувство вины? В конце концов, разве она виновата, что в свидетельстве о рождении у нее в графе «отец» значится «неизвестен», а мать была законченной наркоманкой и так и не смогла избавиться от своей пагубной страсти? После того как мать умерла от передозировки, Эди пришлось провести два с половиной года у приемных родителей во Флориде. Один работник социальной службы, заинтересовавшись ее делом, проявил сострадание и разыскал родителей матери в Чероу, штат Южная Каролина. Эди никогда не рассказывала о тридцати кошмарных месяцах, проведенных в приюте. Никому. Есть вещи, которыми нельзя делиться ни с одним человеческим существом.
Увидев приближающееся облачко пара, Кэдмон подождал, пока любитель здорового образа жизни в зимнем спортивном костюме пробежит мимо, затем участливо взял Эди за локоть, уводя с обледеневшей дорожки.
— И кто тебя воспитывал?
— О, я… мм… жила у родителей мамы в Южной Каролине. Дедушка и бабушка были замечательными людьми. Я их очень любила, — с широкой фальшивой улыбкой проговорила она.
Стесняясь своей лжи, Эди изобразила внезапный интерес к лишенному листвы кустарнику, растущему вдоль невысокой ограды. Зима глубоко вонзила свои когти во все вокруг: деревья и кусты были покрыты хрустальной пеленой. Многие животные укрылись у себя в логовах. Эди и Кэдмон как раз проходили мимо клетки с игрунками, ни одной обезьяны не было видно.
— Южная Каролина… очень любопытно. Можно было ожидать, что у тебя будет более выраженный акцент. Давно ты живешь в Вашингтоне?
Думая только о том, чтобы Кэдмон поскорее от нее отстал, Эди ответила:
— Скоро будет двадцать пять лет. Какая это годовщина? Хрустальная? Я точно не знаю.
— По-моему, эта годовщина называется фарфоровой, — подсказал Кэдмон, внимательно наблюдая за ней краем глаза.
Эди смущенно кашлянула, гадая, не перестаралась ли она, рассказывая о деде и бабке. Как бывало всегда, когда у нее появлялись новые знакомые, она опасалась, что Кэдмон видит ее насквозь.
