Откусив кусок булочки, Кэдмон уставился поверх курчавой профессорской головы в окно, глядя на маленькую каменную террасу, выходящую на сад с клумбами. В цветущее изобилие весеннего семестра сэр Кеннет собирал на клумбе свои любимые цветы. Почему-то воспоминание об этих весенних днях оказалось особенно острым. И особенно болезненным.
— Понимаю, сэр Кеннет растопчет меня, если я предложу это, — понизив голос, промолвила Эди, — но что, если Сусаким бросил Ковчег Завета на Ездрилонской равнине точно так же, как филистимляне бросили его в Вифсамисе? Сусаким мог так поступить, если египетские воины начали жаловаться на язвы и болезни. Или еще лучше, если фараон стал свидетелем того, как одного-двух его воинов подбросил в воздух электрический заряд, выработанный Ковчегом? Думаю, это явилось бы достаточной причиной для того, чтобы спрятать Ковчег, прочитать молитву и убираться поскорее из Ездрилонской равнины.
Найдя такой сценарий вполне правдоподобным, Кэдмон вернулся на место. От грусти не осталось и следа.
— Ты женщина моего сердца, — улыбнувшись, сказал он.
А про себя подумал, что впоследствии на дар Сусакима богам мог случайно наткнуться рыцарь-крестоносец, размеры золотого сундука Галена, приведенные в «Реестре податей», в точности совпадали с размерами Ковчега Завета, упомянутыми в Ветхом Завете. А Ездрилонская равнина, где Гален Годмерсхэмский обнаружил свой золотой сундук, была тем самым местом, где Сусаким воздвиг памятную стелу.
— Сэр Кеннет сказал что-то о том, что Галену принадлежали некие «священные предметы». Как ты думаешь, а что, если Гален также наткнулся на часть щитов Соломона?
— Вполне вероятно, что Сусаким оставил какое-то количество золотых щитов в качестве подношения богам, — тихо произнес Кэдмон. — Хотя я бы не высказывал это предположение нашему хозяину.
— Понятно.
Закрыв окно, сэр Кеннет прошел к письменному столу.
— Ничто так не прочищает рассудок, как хороший крик, а? Дорогая моя, вам надо непременно как-нибудь попробовать. Подозреваю, у вас отличные легкие. — Профессор повернулся к Кэдмону: — Хотя наша беседа получилась очень интересной, молодой Эйсквит, ваше предположение сравнимо с плевком в аэродинамической трубе. В лучшем случае оно эфемерное.
— Вот так и «рождается ужасная красота», — усмехнулся Кэдмон.
— У вас всегда была слабость к цветастым литературным сравнениям. Если бы вы занялись не средневековой историей, а средневековой литературой, вы бы далеко пошли.
— Поздно сожалеть об этом.
— Гм, раз уж речь зашла о литературном творчестве, мне хочется узнать побольше о тех стихах, которые Гален Годмерсхэмский написал перед своей смертью, — вмешалась Эди, принимая на себя неблагодарную роль судьи.
— Я так и знал, что вас заинтересует поэзия Галена. Оригиналы четверостиший хранятся в библиотеке герцога Хамфри и никому не выдаются. Но, к вашему счастью, моя дорогая, у меня есть копия.
Стоя перед столом, сэр Кеннет порылся в бумагах. Не найдя то, что искал, он нетерпеливо набросился на соседнюю кипу, затем на следующую, недовольно бормоча себе под нос.
— Это просто бессовестно! — наконец сердито воскликнул профессор, хлопнув ладонью по последней кипе. — У меня сперли эти проклятые катрены!
Как делала каждый год, Марта Янус осторожно достала завернутые в бумагу елочные игрушки из коробки. Сначала развернула шесть стеклянных ангелов ручной работы из своей родной Польши. За ними последовали Санта-Клаусы в клетчатых костюмах. Эти фарфоровые фигурки в сине-зеленой шотландке казались ей нелепыми, но сэр Кеннет упрямо гордился своими шотландскими предками, и Марта каждый год вешала эти аляповатые игрушки на елку. По одному клетчатому Санте на каждого хрустального ангела.
Сэр Кеннет всегда возражал против того, чтобы наряжать елку, утверждая, что для женщины, считающей себя истинной католичкой, этот ритуал является весьма странным. Марта просто его не слушала. После двадцати семи лет работы у профессора его снисходительное высокомерие ее больше не задевало. Она окружила свое сердце каменной стеной. Кирпич за кирпичом, цемент такой прочный, что стена получилась непробиваемая.
Когда Марта только приехала в Оксфорд, сэр Кеннет Кэмпбелл-Браун показался ей человеком добрым и великодушным. Хотя многие представители интеллигенции вслух поддерживали диссидентов, мало кто готов был принять беженку из Польши, знавшую по-английски всего несколько слов. Сэр Кеннет был свободен от таких предрассудков. Он указывал, Марта мыла. Первый год они вообще не разговаривали между собой. Затем однажды Марта обнаружила почти на всех предметах обстановки приклеенные скотчем бумажки с написанными от руки названиями. Первый льготный период миновал, и теперь хозяин Розовой часовни ожидал, что домработница овладеет английским языком. Сначала это была лишь глупая игра в искаженные фразы и корявые предложения. Потом игра перешла в нечто более глубокое, более сложное, она решила показать человеку, вытащившему ее из пепла страха и неопределенности, на что способна.
