— Только не в присутствии всех этих ангелов и святых, наблюдающих сверху. — Эди подчеркнуто взглянула на фигуру с нимбом на ближайшем витраже. — Но, чтобы ты не считал меня безнадежной занудой, быть может, я искуплю свою вину, перепихнувшись в гостинице.
Услышав эти слова, Кэдмон схватил Эди за руку, поспешно увлекая к выходу.
— Мы прошли мимо гостиницы на Мерсери-лейн. Если поторопиться, через полчаса мы уже будем под одеялом.
Натянув брюки, Кэдмон наклонился и подобрал с вытертого ковра кружевные трусики. Чувствуя себя неуютно, он протянул их Эди. Смущенный вопиющим отсутствием утонченности, оглянулся на несмятую кровать.
Он всегда тешил себя тем, что очень заботливо относится к своим возлюбленным. Но сейчас, по какой-то необъяснимой причине, действовал, повинуясь животным инстинктам, вел себя словно одержимый тестостероном самец.
— Мне просто нужно… э… понимаешь… немного освежиться. — Красная, как свекла, Эди указала на дверь ванной.
— Ну… хорошо.
Через минуту в ванной открылся кран, затем последовала невнятная жалоба на отсутствие горячей воды. Не найдя свободного номера в гостинице, Эди и Кэдмон были вынуждены остановиться в частном доме. Единственная комната находилась на мансардном этаже. В стремлении добавить хоть какое-то обаяние этому тесному помещению, внушающему клаустрофобию, обе стены и наклонный потолок были обтянуты голубой тонкой тканью, с резвящимися девицами в юбках с фижмами и печальным Пьеро прямиком с полотен Ватто.[42]
— Ну что, взглянем на витраж? — предложил Кэдмон, когда Эди вышла из ванной.
— План неплохой. Поскольку стола здесь нет, как насчет того, чтобы пододвинуть к кровати вон ту деревянную скамью?
Кэдмон послушно пододвинул к кровати указанную скамью, и они с Эди уселись рядом, касаясь друг друга плечами. Перед ними лежали разложенные на скамье рисунок витража, переписанная от руки копия четверостиший Филиппы, чистый лист бумаги и два карандаша.
— Когда имеешь дело с шифром, лучшим правилом является «заглядывать под каждый куст», — напутствовал Кэдмон. — Тюрьмы полны убийц и воров.
— Не поняла, к чему ты это?
— Ищи очевидное. Каждое звено в цепи может быть важным.
— Ну, хорошо, смысл двух гусят в корзине очевиден, ты не согласен?
— Верно. Но почему их двое? Нам известно, что один гусь изображает верную жену Филиппу. А второй?
— Понятия не имею, — пожала плечами Эди. — Но то, что Филиппа целенаправленно привела нас в Кентерберийский собор, позволяет предположить, что она передала Ковчег церкви. Не надо забывать также то, что витраж изображает Святое семейство в иерусалимском храме.
Какое-то время Кэдмон обдумывал это предположение. Хотя оно казалось весьма правдоподобным, что-то в нем было не так.
— «Я не знаю, как такие невзгоды могут служить миру», — прочитал он вслух строчку последнего четверостишия. — Очевидно, Филиппа связала чуму с неправедным сокровищем, которое привез из Святой земли ее муж. Прилежная католичка, она не стала бы обременять церковь этой самой «невзгодой».
Поднявшись с кровати, Эди подошла к единственному в комнате креслу, громоздкому сооружению, обтянутому гобеленом, повторяющим узор на обоях, взяла с него сумку и из бокового кармана на молнии достала пилку для ногтей:
— Я сломала ноготь.
Почувствовав, что у нее нет настроения разгадывать смысл рисунка, Кэдмон задумчиво уставился на скамью. На самом деле он нисколько не был удивлен отсутствием у Эди энтузиазма: события минувшего дня оказали на нее тяжелое воздействие.
— Ты будешь встречать Рождество со своей семьей?
Кэдмон вздрогнул, застигнутый врасплох неожиданным вопросом Эди. Хотя он понимал, что она, рано или поздно, задаст вопрос о его личной жизни, его не покидала глупая надежда на то, что произойдет это не скоро.
— Мой отец умер несколько лет назад. Но и когда он был жив, мы не слишком-то любили собираться по праздникам вместе, и Рождество отвалилось в сторону, еще когда я учился в школе. Наверное, отсутствие праздничного веселья объяснялось тем, что в доме не было женщины. Моя мать умерла при родах, — добавил Кэдмон, предвидя следующий вопрос.
— Ты впервые заговорил о своих родителях.
