Это было, когда я жил несколько месяцев в Туве, сразу после окончания университета. У отца был день рождения – юбилей.
Мы купили с мамой ему подарок – теннисные ракетки. Тем летом в подвале его института поставили теннисный стол – стол имелся, а новых ракеток не было.
Вечером они оба вернулись из института с празднества. Выпившие. И злые друг на друга, особенно мама.
Отец сразу забился в раздвижное кресло в своем кабинете, обвязав голову полотенцем – он редко пил, а выпив – сразу болел.
Мама ходила по квартире раздраженная и ругала его за то, что держался в стороне от нее, что наговорил лишнего, что проявлял повышенное внимание по отношению к…
Послушав мать, я встал на ее сторону и тоже несколько раз язвительно поинтересовался:
– Пап, а чего это ты так?
Отец валялся в кресле, мучился головой и молчал. Он всегда молчал. Праздник не удался.
Мы наворачивали круги вокруг него, накручивали обвинения. Мне было обидно за мать – я знал отца. Хотя оба всегда хороши.
Теннисные ракетки лежали в шкафу неподаренные. Никакого подарка, раз так.
Раздался телефонный звонок.
– Алло, – подбежала мама. – Ой, здравствуйте! Да, вот только с работы пришли. Папа, иди сюда быстро!
Звонила бабушка из Белоруссии.
– Алло, – он отозвался в трубку.
Именно в тот вечер я отчего-то дошел до той простой мысли, что человек имеет право на свой праздник. На полноценный, а не общипанный. И еще подумал, что не всегда мы готовы подарить человеку этот праздник. А он ждет его. А у нас к человеку претензии.
В тот вечер я впервые увидел в нем не отца, не взрослого, который мне что-то должен. А того, кому что-то должен я. И который жаждет этого праздника, как ребенок. Лежит и ждет. И вспомнил, что мы никогда не принимали отца за настоящего именинника. С него всегда был спрос.
Я знал, что я бы обиделся, поступи со мной так – обделив вниманием, наградив упреками, – раскричался бы, чего-нибудь разбил. Обиделась бы мама – замкнулась бы, заплакала. Отец перемолчит.
– Папа, – позвал я строго в темноте.
Он поднял голову.
– У нас подарок тебе.
– Подарок, что ли? – он поднялся с кресла.
– Зажмурься, свет включу.
Две новые оранжевые теннисные ракетки в пластиковой упаковке и набор ярких шариков к ним.
– Вот, от нас с мамой.
Отец держал подарок в руках, разглядывал со всех сторон, читал надпись на этикетке.
– Спасибо, – заулыбался он, обнял и поцеловал меня.
Я почему-то хорошо запомнил этот день. Сотни других не запомнил, а вот этот – странно – отложился в памяти в подробностях.
Мы спускаемся с отцом в лагерь с вершины, где стоит буровая. Мне года три-четыре. Идем пешком.
Дорога вьется ленточкой – иначе машине не заехать и не спуститься, особенно зимой.
В руках у отца детские санки. Идти долго, темнеет, и он предлагает катиться на санках.
– Скоротаем время!
Садимся вместе, отец отталкивается ногой, и мы летим с места по наклонной – дорога ледяная, скользкая. Ветер свистит в ушах. Дух захватывает. А еще боязно – слишком быстро!
Снизу, навстречу нам, слышен гул газующей техники. Я беспокоюсь – как бы не въехать прямо под колеса грузовиков – из-за поворота нас не заметишь!
Отец не обращает внимания на близкий гул, отталкивается ногой, и все больше-больше набирает скорость.
– Папа! – кричу я.
Ветер свистит в ушах, он не слышит.
Машины зловеще рычат совсем рядом.
– Папа, пошли пешком!
Он тормозит, только когда из сумерек вырастают железные морды. Отступаем на обочину в снег. Он кивает шоферам. Нам машут в ответ.
Внизу выходим в долину Таштыга. Река во льду, но где-то видны прогалины – весна наступает.
Отец сажает меня, уставшего, на санки и везет по замороженной реке в сторону геологического поселка. Я вижу перед собой только его ноги в ватных штанах и унты.
В одном месте он проваливается в воду, не глубоко – по щиколотку. Тут же проваливается снова, оборачивается: «Ты в порядке?». Но не замедляет ход.
Я беспокоюсь за отца: я-то в санках, а он – ногами в реку! Он молча идет дальше, уходя местами в воду вновь, таща меня за собой: по-другому не проехать, по берегам – валуны, сугробы.
В доме нас ждет мама. Отец долго сушит унты на печке, шерстяные носки, мою шубенку, валенки…
Думая теперь про отца, я понимаю, что не все пропало, не все истлело, нет. Что-то сохранилось, не разорвалось. Что-то важное осталось цело.
Вспоминаю его: «Хочешь на Таштыг съездить?»
И его придуманный повод для меня, для взрослого сына.
Только в Петербурге я благодарю его за поездку. За заботу, за внимание. Хорошо, что поехали. Спасибо, папа.
Сегодня утром собрался в магазин. Перед выходом, шнуруя обувь, за дверью услышал соседей № 2 – они переговаривались и гремели коляской.
Я замер, большой, в шапке и шарфе, посреди прихожей – в зеркале тот же вопрошающий взгляд.
Но знал уже, что сделаю. Независимо от следующего шага.
Щелкнул ключами в скважине, отворил осторожно дверь. Они не ожидали, они сами замерли.
Вытиснулся из квартиры.
– Здравствуйте! – обратился первый, приветливо.
Девушка улыбнулась:
– Здравствуйте.
И парень за ней.
Малыш что-то пискнул в коляске.
– Я тут, ничего? – неловко, осторожно, пробираясь через них: до этого всегда молчал.
