Чем дальше от дороги, тем чаще встречались пеньки, а скоро вообще открылось вырезанное начисто поле – только засохшие венки-ветви под первым снежком.
– Подонки какие-то пилят, – поморщился отец.
Мы нашли две сваленные уже березы.
– Быстро нужно! Не хватало еще опозориться на всю деревню.
Отец завел бензопилу. Полетели стружки. Я начал утаскивать увесистые чурки в багажник.
Ближе к концу пилу заклинило – зажало в древесине цепь. Отец засуетился: в нервных случаях он всегда слегка терялся.
Цепь заело намертво – ни туда, ни сюда! Отец вспотел, стал меньше ростом. Я помогал нехотя, цедил: «Лучше бы и не брались». Мне было стыдно за нашу суетливость, неловко за отца. Он прикрикивал: «Делай!»
Когда нервы обоих были на исходе, вспомнили про домкрат. Поставили под ствол, подкрутили, подняли. Вынули цепь легко. Допилили остаток, загрузились…
Возле пруда я попросил отца остановиться:
– Дойду пешком.
– Поехали! – попросил он.
– Нет, пойду с прудом поздороваюсь, – мне хотелось пройтись вдоль пруда. А может, сыграла роль злость на отца из-за заклинившей пилы и всей этой убогой стройки.
Он затормозил, высадил меня, не скрывая досады. Покатил дальше, нагруженный – один.
Я посмотрел вслед косолапой «Ниве». Для него важно было сейчас быть не одному. С сыном. Плечом к плечу. Вместе проще, веселее. Вместе справимся, сын!
А ведь он один был тут последние два года. Один просыпался. Один пилил, стругал, копошился – робкий, молчаливый – на виду у всей деревни. Один ужинал, ложился спать, подбрасывал дров, замерзший, в печку. Один пилил эти березки в вырубленной роще, таскал в машину, может, и застрявший нож бензопилы вот так же выкручивал. Тяжко. Тоскливо…
И в следующий раз будет один. А тут: «Останови, пешком дойду!» Обидно. А я не приеду больше.
По имени не зову его. Просто – ребенок.
Да и где звать, кого? Некого.
«Называй его в разговоре с ней по имени – Ваня», – сказала мне мама.
Нет, не буду. Вернее, не могу. Когда ему был месяц – он был еще «малыш». А Ваней стал позже, без меня.
Да и от злости в переписке с Верой называю его – «ребенок», подчеркиваю отстраненность и обезличенность. Пусть знает, каково это – быть без сына.
Хотя злость тут ни при чем. Назвать по имени – значит сделать шаг к нему навстречу. Прижать к себе. Расколоть тот панцирь, благодаря которому ты можешь ходить, спать, работать. А для чего обнимать – если в руках пустота?
Я его Витей назвать хотел. Нравится это имя.
Дядя Витя тому виновник – всеобщий наш любимец. Даже если в разговоре упоминаем – улыбаемся сразу. Витя – значит лучистый, добрый, родной.
Когда в Успенку летом съезжались, мы – ребятишки – крутились вокруг него, не отходили. А в Туву к нам так и не наведался ни разу. Хотя чего тут ехать – меньше суток! Погружен в семью: дом, дети, теперь внуки. Я каждый раз напоминаю: «Мама очень ждет вас». «Сестренка, – вздыхает он. – Надо, конечно, собраться…» Домосед. А мог бы приезжать, как вот папа в Белоруссию, к своим – раз в год. Дарить тепло и радость. На всех хватит.
– Никакого Вити! – сказала она.
– Что? – не понял я.
– Тем более я уже знаю имя.
Про Витю я сказал ей накануне родов. Она сначала молчала долго, а потом уклончиво ответила, что ребенок сам назовет свое имя. Она имела в виду внешность.
– Какое знаешь?
– Шурик.
Я сразу сказал, что никакого Шурика быть не может, хотя бы потому что все Саши – мои антиподы. Не ладим. Терпеть не могу Саш! Даже с кызыльским другом детства все время рвано. Да и Саша, или как ты там говоришь, Шурик – слишком стандартно. Ни за что!
И она снова закрыла тему.
– Ну как сына назвали? – спрашивали меня в редакции через день.
– Думаем, – мычал я.
– Вторую неделю? – справедливо удивлялись коллеги.
На третью неделю они начали проводить конкурс имен для моего неназванного сына. На четвертую – смотреть косо.
Я бы сам стал смотреть косо – клиника! Как и все наши отношения: красноречивый пример.
– Родители просят назвать Вовочкой, – сказала Вера, по отчеству Владимировна.
– Отец должен называть сына! – твердил я.
– И что, потом ты уйдешь, а мне всю жизнь одной с этим Витей жить? – с какой-то стати говорила она, имея в виду и наши неувязки, и, вероятно, свое семейное прошлое: неудавшийся брак, дочка, предыдущего мужа она выгнала сама.
И приводила другие доводы:
– Витька, Витек – это как из подворотни. Еще Толян скажи! Не будет этих имен.
– А Цой?!
– Еще не хватало такой судьбы. Замолчи!..
Решилось просто. Выбрали нейтральное, которое не заденет никого. Ваня. Иван Сергеевич. Ванечка. Стало легче – гора с плеч.
Когда пошли в ЗАГС регистрировать, я еще помнил про Витю. Сейчас зайдем в кабинет и: три, два, один…
– Вам надо сходить заплатить пошлину – тысяча рублей, в Сбербанк, – сказала мне женщина в кабинете. – Это рядом. А ваша супруга пока заполнит все документы.
Хорошо. Вдруг бы не сдержался.
– Напиши – Витя, – попросил я, уходя.
Она усмехнулась.
– Как? – прошептал я, вернувшись.
– Иван.
Иван так Иван.
К новому имени привыкнуть надо. Никого, и вдруг – Иван. Первый месяц она не называла его по имени – примеривалась. Как я звал? Не помню. Ничего не помню.
