В последние полгода с его номера мне в Петербург (и не только мне) приходили эсэмэски: «Срочно перезвоните – с Сашей беда» или «Саша умер».
А потом однажды позвонил Скобелев и сказал, что Сашу посадили.
– За что? – я не был удивлен.
– За непредумышленное убийство.
И, хмыкая, добавил:
– Только с нашим Сашей такое могло произойти.
Пьяный Сашка в ту ночь познакомился на улице с веселой девушкой, которая сама же предложила ему выпить. Недолго думая, он привез девчонку к себе – у Сашки была однушка, с женой они давно жили раздельно, сын обитал на два дома.
За поцелуями выяснилось, что пылкая красотка – мужик! В парике и накрашенный. И в Туве такое бывает.
– У него возле дивана всегда молоток лежал, – рассказывал мне Скобелев. – Он им вечно ножку дивана подбивал – она все время отваливалась. И, как на зло, этот молоток там под рукой оказался. В общем, все кровью залил… Сам и скорую вызвал, и полиции сдался. Сразу протрезвел.
Сашке дали восемь лет.
Собирается опротестовывать, но, как юрист, признается – шансов мало.
Говорит, что быстро адаптировался в тюрьме, обвыкся.
– Еще бы, – высказывался по этому поводу Скобелев. – Делать ничего не надо. Лежи да ешь! Да передачки от мамы принимай.
В последний раз я виделся с ним лет пять назад: приезжал из Петербурга.
Мы пришли тогда к Сашке со Скобелевым. В квартире воняло спиртом. Сашка голый, в одних семейных трусах сидел на табуретке с разбитой головой. Жена – с ама с расквашенным носом – обмазывала ему зеленкой голову и делала перевязку.
– А-а, – подвывал он, не обращая на нас внимания.
Скобелев только посмеивался.
– Полюбуйся на эту парочку, – хехекал он, раскупоривая бутылку. – Расскажи, Саша, нам о своих подвигах!
Голову Сашке раскроила накануне в пьяном угаре жена. Он в ответ разбил ей нос.
Ушел я почти сразу – я не узнавал старого друга, разговор не клеился. А ему, страдающему от ушибов и похмелья, он, кажется, и не больно был нужен.
В следующий свой приезд в Кызыл я намеренно не встретился с ним, не позвонил, не имел желания: Сашка где-то пил. До лучших времен – думал я тогда. И сейчас так думаю. Семь с половиной ему осталось.
Я когда смотрел на этих собак в Кызыле, мне почему-то казалось, что они – чужие. Даже ненастоящие.
Подходит к тебе собака, а ты отворачиваешься. Ты ведь уедешь, и все эти собаки – исчезнут. Они местные, а ты уже нет. Они к тебе не имеют никакого отношения. Как-нибудь устроится. Не стоит переживать.
Мы собрались с родителями на дачу забрать лопаты и вилы, закрыть на зиму тряпками кусты вишни – и мама положила в сумку куриных костей и кусков хлеба, в том числе плесневелого – где она его взяла?
– Это зачем? – не понял я.
– Собакам.
– Каким еще собакам?
Собаки были маленькие и худые, как щенки. Они прятались в бревнах и дрожали от холода. Они рыскали по округе в поисках съестного, а заметив людей – ждали подачки.
Увидев нас, они подняли испуганные уши и завиляли несмело хвостами.
Мама вынула засохший хлеб и отдала им несколько кусков. Кости и еще несколько сухарей она перекинула через соседний забор, где – подойдя ближе – я различил писк: там ощенилась бездомная сука.
Последние несколько кусков положила обратно в сумку.
– Отдай все, – попросил я.
– Там дальше еще есть, – кивнула она в сторону соседней улицы, но потом забыла отдать, привезла обратно.
Мне теперь стыдно и больно, что я закрывал глаза и отворачивался.
Поможет ли ей тот кусочек, задавал я себе вопрос. Только раздразнит аппетит. Их слишком много. Они обречены, я ничем не могу помочь. Теперь я понимаю, что эти собаки имели отношение только ко мне.
Скобелев рассказал, что за сутки он как-то сбил сразу двух бездомных собак.
– Еду со стороны Каа-Хема, ночь, темно, вдруг какая-то тень мелькнула – бах! Я аж руль вывернул, чуть на обочину не вылетел, думаю – что за демон? А это собака. Здоровая! Бампер мне, на хрен, помяла. Ладно, еду дальше по городу, сворачиваю у «Детского мира» на светофоре, глаза, знаешь, уже не видят, спать охота. И опять – бам! Та маленькая была, только кверху лапами полетела. Ни хрена, думаю, никогда собак не сбивал, а тут сразу две!
Отец тоже рассказал. Прошлой зимой он сбил на «Ниве» собаку на подъезде к своему институту.
– Она перебегала, я не успел затормозить – под колеса бросилась…
Собака еще дышала. Он завернул ее, окровавленную, в тряпку, положил в багажник и привез на работу.
– Думал – выживет. Мы перевязали ее, положили в подвале в отдельный закуток. Хотели выходить. Но умерла в тот же вечер…
У нас долго была своя собака. Лайка. Пятнадцать лет прожила – умерла в позапрошлом. Приехал к родителям, а никто не встречает. Пусто. А родители, наверное, привыкли.
А до этого были кошки. Всегда.
После того, как я уехал из дома, после того, как умерла наша собака, родители больше никого не заводили. Может быть, и не заведут уже никогда. В Кызыле, по крайней мере.
Я было сказал им как-то:
– Заведите кого-нибудь.
Но осторожно сказал.
