Мне не было так плохо с тех пор, как я покинула дом Бет, и как бы мне ни было любопытно, кто там сидит в углу, возможно, мне следует подождать и немного прийти в себя, прежде чем окунуться в новое дерьмо.
Не успеваю я принять это решение, как дверь камеры снова распахивается. Внутрь швыряют флягу, и она с оглушительным грохотом ударяется о стену. Дверь быстро захлопывается, я инстинктивно смотрю в угол, но ног уже не вижу: тот, кто там прячется, подобрал их.
Никто из нас не тянется за флягой, хотя я умираю от жажды. Мы оба сидим в своих темных углах и выжидаем.
– Уверен, это для тебя, – раздается из темноты хриплый голос.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я через пару минут неловкой тишины и морщусь: порез на губе болезненно протестует против малейшего движения.
– Мне здесь ни разу ничего не принесли, – произносит бестелесный голос, и я смотрю на флягу, словно тайна ее появления каким-то образом раскроется, если просто не моргать.
– Что ж, тогда, вероятнее всего, тебе это нужнее, чем мне, – заключаю я, и мы вновь погружаемся в молчание.
У меня мурашки бегают от ощущения взгляда человека в темном углу. Я почти уверена, что он тоже не может разглядеть меня, и эта скрытность кажется странной. Можно не сомневаться, что он находится в этой камере не просто так, и я почему-то думаю, что он не подсадная утка. Как там говорится, враг моего врага – мой друг?
Выползаю из своего угла и тянусь к металлической фляге. Поднимаю ее и ползу к незнакомцу.
– Нет ничего такого в том, чтобы поделиться, – заявляю я, когда приближаюсь к нему на расстояние вытянутой руки, предлагаю флягу и убираю волосы с лица.
Незнакомец ахает и наклоняется вперед. Тусклые лучи света освещают черты изможденного лица, которое кажется чужим, но в то же время знакомым. Я в изумлении отшатываюсь, пытаясь осознать, что вижу.
– Это ты? – спрашивает мужчина, но я слишком ошеломлена, чтобы произнести связные слова. – Как? – снова спрашивает он, и в этот раз его хриплый голос наполнен эмоциями.
Осматриваю его лицо, ища какие-нибудь подтверждения.
– Папа? – наконец тихо спрашиваю я; вопрос льется из меня, как вода, удивление и надежда в каждой капле.
Мужчина вздрагивает, и его лицо искажается болью. Наблюдаю, как он борется с ударом, который, по-видимому, нанес ему мой вопрос. Понимание и ужас накатывают на меня, как приливная волна. Роняю флягу на землю и зажимаю рот рукой, с трудом подавляя вздох ужаса.
– Твою же мать, Лахлан, – вскрикиваю я. – Что они с тобой сделали?
Обвожу его ошеломленным взглядом, пытаясь понять, как такое могло произойти с человеком всего за месяц. Он выглядит так, словно голодал годами. Щеки ввалились, наполненные болью глаза впали. Когда-то золотистая, слегка загорелая кожа приобрела землистый оттенок, и он выглядит таким хрупким, что я боюсь, он на моих глазах сломается, если попытается пошевелиться.
Лахлан приваливается к стене, доказывая тем самым, что в реальности он может выглядеть еще хуже, хотя это кажется невозможным.
Поднимаю флягу, забыв о собственных протестующих ранах, и поспешно отвинчиваю крышку. Протягиваю ему, затем, когда он не делает попыток взять ее, прижимаю горлышко к его растрескавшимся губам.
– Ты сказал, тебя держали на голодном пайке, так что вода тебе гораздо нужнее.
Наклоняю флягу и заставляю его глотнуть. Изумрудно-зеленые глаза встречаются с моими, он с минуту всматривается в меня, затем делает большой глоток и давится со второй попытки. Я поддерживаю его голову, пока легкие борются с попавшей в них жидкостью. И боюсь, что хрупкие ребра сломаются от кашля, сотрясающего тело.
– Что за хрень? – выдавливает он, а затем смотрит на флягу так, словно она его предала.
Подношу флягу к носу и принюхиваюсь, готовясь вдохнуть что-то отвратительное, судя по выражению отвращения на лице Лахлана. В запахе определенно чувствуется намек на что-то глубокое и мужское, что, конечно же, исключает воду и даже алкоголь, но я понятия не имею, как описать этот смутно знакомый запах. Делаю глоток, и насыщенный, немного сладковатый вкус разливается по моему языку, подсказывая, что там.
– Кровь, – сообщаю я и предлагаю Лахлану глотнуть еще, но его лицо искажает гримаса.
– Какого черта ты предлагаешь мне это? И вообще, откуда ты знаешь, какова кровь на вкус?
Вопрос звучит как обвинение, и я вздрагиваю.
– Мне ее дали, после того как притащили сюда. Она помогла мне исцелиться, и, судя по всему, ты мог бы прямо сейчас ощутить то же самое, – замечаю я, не признаваясь, что пила кровь не по своей воле.
Уголок рта Лахлана приподнимается в усмешке, и я устало выдыхаю.
– Нравится тебе или нет, но тебе не стоит отказываться от какой-либо помощи. Не знаю, что они с тобой сделали, но ты выглядишь как мертвец.
