Страну Царя Царей он покинул, скрываясь от торговцев черным дурманом. И поначалу высочайшая Нака́тта казалась ему прекрасной. Впрочем, он быстро понял, что Высокий город ничем не отличается от родины. Даже стоимостью шлюх.
— Десять ставров за все, — сказал, как плюнул, старый Пе́трас. — И ни одним больше, слышишь?
Квади́м только хохотнул. Десяти монет хватит на пару дней, да и то — если есть в самых дешевых тавернах. Ему нужны сотни. Сотни! Если не хочет оказаться на улице. В любом случае, предложение курам на смех, даже подсчитывать нечего.
Старьевщик хмуро смотрел, как веселится Квадим, а потом взял абрикос и впился в него зубами.
— Полторы сотни, — отсмеялся падальщик.
Горсть предметов, о которых они спорили, лежала на засаленной тряпице. Медный браслет, дюжина эмалевых пуговиц, грубоватый, но добротный нож, а еще — размокший от влаги кошель с тиснением. Все со скал Пана́йона, куда море частенько выбрасывает обломки.
— Все вы, копченые, безумцы и воры. Ты что, смеешься надо мной?
— Посмотри еще раз, почтенный Петрас, — падальщик выжал всю вежливость, на какую был способен. — Это вещи Рассветных королевств, там среди лесов стоят крепости, а правят закованные в броню военные вожди. Их корабли что, часто заплывают во Внутреннее море? Кто еще такое принесет?
— Мне-то что с того? — старьевщик прищурился. — Грубая поделка, вот что я скажу.
— А ты разыщи не обычного покупателя. Ищи коллекционера.
— Тридцать.
— Сотня, — парировал Квадим.
Он спорил, а между тем поглядывал вглубь лавки. Всем известно, что старый Петрас только сидит при входе, по-настоящему же делом правит его супружница, Сесме́я.
— Ты мозгами-то пораскинь! — продолжил Квадим. — Не сбудешь старье, а найдешь настоящего покупателя, среди купцов или даже старых семей.
В лавке раздался скрип стула, и падальщик добавил в голос меда. Сесмея выплыла из темени, как кит, запеленатый в грубый коричневый хитон. Медные булавки на плечах едва удерживали туго натянутую ткань.
— Тут вот, на браслете, — заливался Квадим, — видишь лицо в нимбе? Это тамошний бог. И надпись. Буквы Рассветных королевств!
— Точно ребенок накарябал, — проворчал старьевщик, но толстуха уже отобрала у него браслет.
Падальщик понял, что в этот раз победил.
Когда они заключили сделку, и горсть монет перекочевала из рук в руки — шестьдесят, Квадим о таком и не мечтал! — оба вновь стали лучшими друзьями. Партнерами, один из которых рискует жизнью, лазая по проклятым скалам, а другой сбывает найденное.
— Тут вот что… это… — промямлил Петрас, когда жена ткнула его в плечо. — Нужна твоя помощь.
Ого, даже так? Старый пройдоха, беса с два бы ты сторговался, заговори об этом раньше!
— Ты же копченый, разбираешься в таких вещах, — продолжал меж тем старик. — Есть одна вещица. Ковер. Меня попросили продать. Найти покупателей. Погоди, сейчас я покажу.
Покряхтывая, он скрылся в тенях. Падальщик озадаченно нахмурился.
Анха́рский ковер? Вот уж с чем он вряд ли поможет. Порой Квадим встречал на белых улицах Высокого города земляков. Смуглые, черноглазые, с блестящими от благовонных масел волосами и крашенными бородами — все они гостили в мраморных домах, где солнце дробится в хитрой резьбе портиков, смеются фонтаны и тянутся к небу кипарисы.
Квадим издали подмечал темные лица земляков — копченые, как говорили тут — и сворачивал подальше.
— Вот. Вот, смотри.
Поверх ножа и пуговиц легла истертая циновка. Петрас раскатал рулон, открыв мягкие краски и тонкое плетение. Красное с золотом, и пламя, и буквы вдоль краев. В центре пили вино и веселились семь обезьянок.
— Ты ведь и вправду понимаешь… ну, по коллекционерам. Я тут подумал, может, ты оценишь?
Да уж, такое не продашь торговцу в золоте. Тонкая работа, это сразу видно — но старая, истертая почти до дыр. С одного края ковер почернел, опаленный в давнишнем пожаре. Или все же…
Квадим коснулся пальцем потертости.
Нет, даже если вещица древняя — разве скажешь вот так, со стороны? Ковер многое повидал, но одни боги знают, чему он был свидетелем.
— Подумать бы, — услышал собственный голос падальщик. — Хитрое плетение, но видишь, в каком он состоянии.
— О, ты не торопись! Возьми к себе, если нужно. Обнюхивай, вылизывай, что ты там еще делаешь? Ты, главное, скажи мне, что надумал.
Вот так, да? А что мешает забрать ковер с концами? Загнать за дюжину монет в порту?
— Пять дней, — рассеял сомнения Петрас. — Через пять дней приноси с оценкой, и я заплачу. Или сам найди покупателя, тогда получишь треть.
Супружница старьевщика так и не проронила ни слова — затопала обратно в лавку, меж кувшинов для масла, пузатых, как она сама.
Когда Квадим добрался до дома, закат на алых крышах дворца экзарха погас. Две старые оливы в сумерках стали бесформенными тенями. Как и полагается по закону, над его дверью чернели буквы: «с», «н» и снова «с».
«Се́йнос», чужак.
Высокий город считают мраморным: все эти храмы, статуи и колоннады — но здесь, внизу, нищенские хибары лепят одну к другой. Побелка давно сползла со стен, в воздухе стоял запах соли и рыбьей требухи.
Ковер полетел в угол, к дырявому матрасу. Медь приятно позвякивала за пазухой. Падальщик высыпал ее на кирпичную лавку, продолжение стены — и не удержался: принялся по новой пересчитывать.
