Поросята в стайке, зачуяв хозяина, сперва притихли, потом завизжали ещё пронзительнее. Пётр сошёл с крыльца на затвердевшую за ночь землю, открыл дверь в сарай – на него пахнуло теплом и крепкой густой смесью навозных запахов. Подошёл к корове, поверх загородки почесал ей за ухом, она тяжело вздохнула, обдав его парным теплом, вытянула шею – почеши, мол, здесь.
– Скоро у тебя? – Пётр положил ладонь на её крутой бок. – Хорошо бы двух, а, Майка?
– С тобой что делать, невеста? – обратился к тёлке. – К жениху рано, на мясо – жалко.
– Чтоб вас разорвало! – любовно ругнул поросят; отодвинул доску – они, словно три маленькие ракеты, шуранули из сарая на улицу: дробный перестук копыт едва успевал за ними; живыми восторженными торпедами разлетелись в разные стороны.
Боров не торопился подниматься в своём загоне, сперва похрюкивал Петру лёжа, потом повозился и с трудом встал на ноги.
Бычки забеспокоились, стали тыкать тупыми мордами в пустые ясли.
– Оголодали, дармоеды?
Топотили в своём углу овцы; переговаривались гуси, сообщая друг другу обычную новость: наступило утро, пришёл хозяин.
Пётр выкидал навоз, под ноги животным набросал соломы. Из стожка за сараем принёс четыре навильника сена – бычкам, тёлке и корове, овцам.
Из хаты припёр чугун с мешаниной – варёная картошка с очистками была истолчена с добавлением комбикорма и отрубей – отделил птицам и поросятам, остальное вывалил в корыто борову. Тот пристроился поудобнее, похрюкал, подняв рыло, наверное, благодарил, поворошил варево пятаком и, наконец, зачавкал.
В сенях Пётр взял два ведра и пошёл за водой.
У калитки остановился, обернулся в ту сторону, где горела заря. Розовый цвет неба у горизонта уже сменился на золотистый, и это золотое светилось и переливалось, плавилось и дрожало в трепетном ожидании чуда – солнце подступило к самой крайней черте, отделяющей ночь от дня, и вот-вот должно было торжественно и неотвратимо явить миру первый луч и вступить в свои права.
Сколько раз наблюдал Пётр этот царский выход, столько раз он приводил его в изумление и восторг: вот оно – простое и понятное сердцу – утро, солнце, тепло, и непостижимо вечное; неужели так было до тебя и до всех тех, кто жил до тебя, и будет после всех, кто родится и умрёт вслед за тобой?
Краешек диска в первое мгновение показался неярким, но спустя миг брызнул ослепительными лучами в лицо – вот уже золотая капля растёт, растёт и движется по земле.
Пётр вышел из ворот – колодец был на противоположной стороне улицы, – прошёл по гнущемуся льду через придорожную канаву, задержался на дороге. От мартовского солнца, автомобильных колёс и сотен ног снег на дороге растаял, вода ручьями сбежала в канавы, отстоялась там, покрылась за ночь хрустально-прозрачным льдом. У изгородей и на огородах снег ещё уцелел, пробуравленный косыми солнечными лучами до самой земли, похож был на огромную тёрку. И ноздреватый снег, и гладкий лёд были в резком контрасте с чёрной комковатой дорогой; дорога притягивала глаз своей весенней неухоженностью и, овладев вниманием, тянула взгляд за собой – сквозь длинную и кривую деревенскую улицу.
Деревня начинала новый день. Над крышами домов кое-где уже поднимались дымки затопленных печей, то и дело слышались: скрип отворяемой двери, гоготанье разбуженных гусей, топот торопливых ног по гулкой земле, кашель задохнувшегося утренней свежестью человека и ещё много разных стуков и шорохов – прозрачный воздух, настывший за ночь, радостно отзывался на любой звук, усиливал его, словно колокол разносил во всю ширь, и было не понять, какой из них произошёл рядом, а какой – вдалеке. Звуки не соединялись в шум, потому что рождались последовательно, каждый сам по себе; Пётр слышал их и привычно не замечал, воспринимал нераздельно с восходом и тишиной.
Поросёнок выскочил из соседнего двора, промчался, довольно похрюкивая на ходу, вдоль канавы, вдруг резко повернул и пересёк её, острыми копытцами пробил лёд рядом с мостком, в том месте, где только что прошёл Пётр, на дороге заложил крутой вираж, проскочил по доскам и, не останавливаясь, пулей влетел в дыру в изгороди и скрылся.
Пётр засмеялся. Утренняя свежесть вливалась в него упругой силой.
– Погоди, Мартын, – вслух задорно подумал он.
Остановился у колодца, поставил нещадно скрипевшие вёдра на землю, запустил пятерню под шапку, взъерошил и без того лохматые волосы. Галина недавно приезжала на каникулы, учится на счетовода, просила денег на путёвку. «Вот возьму да отвалю – пусть едет на Олимпиаду! Москву посмотрит, культурных людей послушает, себя покажет. А?»
Нюркин отец в письме обещал достать путёвки, если, конечно, денег не жалко. Мартын бы на это дело денег не дал. Не-ет, не дал бы. Слабо! Пётр представил, как сосед, наклонив крупную полысевшую голову, хмурит лоб и говорит сыновьям, презрительно оттопырив губу:
– Дурь всё это, ваша Олимпиада, выбросьте из башки. Работать надо.
