-- Что вы сделали? Что случилось? -- спросила Рене; за ее спиной, держа рюмку коньяка, которого я не хотел, стоял встревоженный и огорченный Гастон.
-- Мои часы упали в костер, -- сказал я, -- там, возле голубятни. Мне не хотелось их лишиться, я наклонился, чтобы поднять их, и обжег руку. Сам виноват. Полез, как дурак, в огонь. Что может быть нелепей!
-- Вы что -- не понимали, к чему это может привести? -- спросила Рене.
-- Нет, -- ответил я, -- я не знал, что огонь такой горячий.
-- Чистое безумие, -- сказал Поль. -- Ты же мог вытащить часы палкой, любой деревяшкой, которая валялась у костра.
-- Мне это и в голову не пришло.
-- Вы, должно быть, стояли очень близко к костру, если часы упали в самую середину, -- сказала Рене.
-- Да, очень. Дым попал мне в глаза. Я ничего толком не видел -- это тоже меня подвело.
-- Я позвонил доктору Лебрену, он уже едет. Первое, что он спросил, -знает ли Франсуаза. Я сказал: . Он предупредил, чтобы мы ни в коем случае ничего ей не говорили. Такая вещь очень ее расстроит.
-- Все будет в порядке, -- сказал я. -- Мне уже не больно. Бланш сотворила чудо.
Я поискал глазами Бланш, но она исчезла. Избавила меня от боли и ушла.
-- Одно ясно, -- сказал Поль, -- в таком виде ты завтра стрелять не сможешь.
-- Первое, о чем я подумал, -- сказал я.
Все сочувственно смотрели на меня. Гастон с досадой поцокал языком.
-- А вы так любите охоту, господин граф, -- сказал он.
Я пожал плечами.
-- Ничего не поделаешь, -- сказал я, -- на этот раз поохотятся без меня. Во всяком случае, часы я спас. Они лежат там где-то, в золе.
-- И все это ради каких-то часов! -- сказала Рене. -- Никогда не слышала о таком глупом, бессмысленном поступке.
-- И часы-то не золотые, мадам, -- сказал Гастон. -- Золотые часы господина графа все еще в починке в Ле-Мане. Господин граф надевал свои старые стальные часы, те, что месье Дюваль подарил ему на совершеннолетие.
-- Поэтому-то я и не хотел расставаться с ними, -- сказал я. -Сентиментальность.
Наступила странная тишина. Все молчали. Гастон поставил рюмку с коньяком на стол, минуту спустя Поль предложил мне сигарету.
-- Что ж, -- сказал он, -- хорошо, что все обошлось, могло быть и хуже. Пострадала в основном тыльная сторона кисти, кромка рукава даже не загорелась.
Все это время Мари-Ноэль стояла молча. Жаль, если я ее напугал.
-- Не смотри на меня так серьезно, -- улыбнулся я. -- Все в порядке. Я скоро встану.
-- Вот твои часы, -- сказала она.
Подойдя поближе, Мари-Ноэль вынула руки из-за спины и подала мне черные от копоти часы. Я не заметил, как она за ними выбегала. Должно быть, это заняло у нее всего несколько минут.
-- Где ты их нашла? -- спросила Рене.
-- В золе, -- ответила девочка.
Я протянул к ней левую ладонь, взял часы и положил их в карман.
-- Давайте забудем про все это, -- сказал я. -- Я поднял тут хорошенькую суматоху. Хватит на одно утро. Ленч уже остыл. Давно пора начинать. Должно быть, уже второй час. -- Я задумался. -- Франсуаза удивится, почему я не зашел к ней. Лучше будет, если ей передадут, что я ушел с Робером и еще не вернулся. И пусть кто-нибудь заткнет рот этой Шарлотте, вечно она выбалтывает все маман, там, наверху. Уходите, оставьте меня одного. Я есть не буду. Когда приедет Лебрен, проводите его сюда.
Я устал, на душе было скверно. Рука болела, но не так, как раньше, не столько на самом деле, сколько в воображении: с ужасающей ясностью я видел перед собой воспаленные, нежные ткани моей обожженной кисти. Я закрыл глаза, и все снова вышли. Некоторое время спустя раздался звонок, и минуты через две надо мной склонилось немолодое бородатое лицо доктора Лебрена в пенсне на большом носу; рядом с ним с отчужденным видом стояла Бланш.
-- Что это вы натворили? -- спросил доктор. -- Мне сказали, что вы валяли дурака с огнем.
Хоть мне и наскучило это повторять, я покорно пересказал ему все с самого начала и, чтобы подкрепить свои слова, вытащил из кармана часы.
-- Да, не очень разумно, -- сказал он, -- однако кто в своей жизни не делал глупостей? Давайте посмотрим, что там. Мадемуазель Бланш, размотайте, пожалуйста, повязку.
Бланш спокойно взяла мою руку в свои, и они вместе ее осмотрели. Доктор смазал ожог какой-то мазью, которую он принес с собой, и снова перевязал руку, сделав из бинтов кокон; к моему большому облегчению, ни он, ни Бланш не причинили мне боли. Она все еще не оставила меня, но теперь была глухой.
-- Ну вот, -- сказал Лебрен, -- так вам будет удобней. Ничего серьезного, уверяю вас, через несколько дней вы и места того не найдете, где был ожог. Мадемуазель Бланш, повязку надо менять два раза -- утром и вечером, и я думаю, все обойдется. Меня больше волнует, что завтра вы не сможете стрелять.
-- Чепуха, -- сказал я, -- вы прекрасно обойдетесь без меня.
-- Боюсь, что нет. -- Он улыбнулся. -- Вы -- как ходовая пружина в этих часах. Если она не работает, весь механизм выходит из строя.
