Хоуп закинула ботинок и лесенку обратно на палубу и позвала Алису и Роба пойти с ней и стать свободными людьми. Они кричали ей, что она сошла с ума от мороза, если верит Медведю.
Хоуп уже прощалась с Алисой и Робом сегодня утром, еще до Медведя, поэтому она просто отряхнула одежду от снега и пошла к острову, к той его части, где не было выточенных высоких набережных, а сползала в море островная земля. Через сорок с лишним минут обе ноги Хоуп ступили на русскую почву. Вернее, на русский снег. Хоуп походила немного туда-сюда, чтобы почувствовать, как ходится неработающему человеку. Ходилось ок. Прилетела, подумала она.
<p>5. Ах ты, кожа моя, кожа</p>– Ну вот, Братец Череп, опять медведи.
– А что такого?
– Ну, знаешь, все эти стереотипы про Россию: водка, медведи, шпионы, КГБ, проститутки, олигархи. Вообще-то это объективация, похожим образом people of color подвергаются объективации.
– Я чего-то не понимаю, что ты говоришь. Скучно что-то, и небо белое.
– Белое, Братец Череп. Ну, знаешь, когда в лифт заходят чернокожий парень и белая женщина, она перевешивает свою сумку на то плечо, что дальше от него… Она действует согласно стереотипам, объективирует зашедшего с ней в лифт человека из-за цвета его кожи. Понимаешь?
– Нет. Небо скучное, без облачка, и даже солнца не видно. Ты умеешь петь?
– Не умею. Меня даже в детстве в музыкальную школу не взяли, когда я не взяла какую-то там ноту.
– Спой все равно.
– Ну ок.
И я начала петь как могу.
Знаешь, Нина, моя кожа – русская, покрытая медвежьей шерстью, спермой и дешевой косметикой, порохом от незарегистрированного оружия, нефтью, кровью, тюремными татуировками, стразами из натуральных бриллиантов, «Новичком» и водкой. Ах ты, кожа моя, кожа, кожа русская моя, кожа русская, кожа тусклая, усыпанная прыщами-стереотипами. Знаешь, Нина, мои прапрапрародители были рабами, я из кожи вон лезу, чтобы от них отличаться, хожу в офис на работу, для развлечения – на концерты и за грибами, получаю второе или третье высшее, слушаю, смотрю и читаю только на английском, выплачиваю ипотеку, она – основная доступная мне форма рабства, или не хожу в офис, а работаю на удаленке, но все равно плачу ипотеку, часто обедаю в кафе с капучино и меню, написанным белым мелом на черных досках. Ах ты, кожа моя, кожа, кожа русская моя, кожа русская, кожа тусклая, засыпанная землей еще до моего рождения. Знаешь, Нина, моя кожа – русская, она лоскутное одеяло – из российского флага, пыльного ватника, вафельного полотенца, моей школьной формы, формы силовиков и военных, скучного галстука Путина, дачной одежды родителей, моих первых джинсов из американской гуманитарной помощи, пиджаков советских шахматистов, белых халатов русских олигархов, коротких юбок русских женщин, попавших за границу в девяностые и нулевые, светлых хвостов русских теннисисток, кожаных курток постсоветских бандитов, страниц русской и западной пропаганды — одеяла, сшитого политиками, журналистами и сценаристами «Нетфликса» (и других крутых сериальных продакшенов). Ах ты, кожа моя, кожа, кожа русская моя, кожа русская, кожа тусклая, это не кожа вовсе, а так, натянутая на меня не мной оболочка. Я вылезаю из нее, мне не холодно, мне не больно, мне не страшно. Вот теперь вы видите мою настоящую кожу.
