Тептёлкин вышел из дому. Окна домов изнутри освещены то резким, то сентиментальным, то безразличным светом. Тептёлкин судорожно идет в своем осеннем пальто. В эту ночь испытает он, мужчина ли он или нет и может ли он жениться, вступить в брак с Марьей Петровной Далматовой. Тептёлкин идет, торопясь, от улицы Лассаля к Октябрьскому вокзалу. Иногда он посреди панели останавливается на мгновенье, иногда обгоняет прохожих и делает то, что он никогда до сих пор не делал, – заглядывает под шляпки.
Он ищет самую уродливую, чтоб не могло быть и речи о любви. Он останавливается, ему предлагают услуги почти дети, с похабным выражением глаз, со скверной улыбочкой, с утрированными ребяческими движениями.
Он врастает в землю перед ними, и они, источив свое красноречие, покрывают его словами и спешат вдаль. Иногда Тептёлкина обгоняет существо на стоптанных каблуках, с отсутствием румян на щеках, с невообразимо желтым горностаем вокруг шеи и, стараясь сохранить ушедшее достоинство, шепчет:
– Первые ворота направо.
Наконец он видит то, что ему надо было. Из пивной, недалеко от Лиговки, выходит женщина, широкая, крепкокостная, крупнозубая.
– Вы в Бога веруете? – обращается к ней Тептёлкин.
– Конечно, верую! – женщина осеняет себя крестным знамением.
– Идемте, идемте, – энергично Тептёлкин тащит ее вниз по Невскому.
– Меньше чем за три рубля не пойду! – угрюмо осматривая фигуру Тептёлкина, заявляет она.
– Это все равно, это безразлично, – утверждает Тептёлкин и тащит ее за рукав по Невскому.
– Куда ты тащишь меня? Я близко живу. А ты черт знает куда меня тащишь.
Останавливается женщина и выдергивает руку.
– Потом, потом, я пойду к вам, но сначала вы должны поклясться.
– Да что ты, пьян, что ли, какой клятвы тебе еще нужно?
И она с удивлением, почти с испугом уставилась в вибрирующее лицо Тептёлкина.
– Все зависит от этой ночи, – не слыша, шептал Тептёлкин. – Вся дальнейшая жизнь моя зависит от этой ночи! Жениться хочу, – стонало в Тептёлкине. – Жениться! Испытание сегодня, на перекрестке я, на ужасном. Если я окажусь мужчиной, я женюсь на Марье Петровне, если нет – то евнухом, ужасным евнухом от науки буду!
– Да что ты шепчешь! – вскрикивает женщина. – Долго мы стоять на улице будем?
– Идемте, идемте, – заспешил Тептёлкин, – идемте.
– Да ты, кажется, к собору меня ведешь? – раскрыла желтые глаза женщина.
Но Тептёлкин уже тащил ее к стене, где мерцала икона.
– Поклянитесь, что вы не заражены, – остановился он перед иконой. – Поклянитесь! – провизжал он.
– Ах ты бес! – рассердилась женщина и, качая юбкой, скрылась в пролете.
Марья Петровна сидела в своей комнате с кисейными занавесками за столиком и гадала на картах. За окном была ночь, за спиной на стене карточка.
Вокруг стула, на котором сидела она, ходила кошка Золушка.
Марья Петровна кончила гадать и погрузилась в давно закрытую студию пения времен военного коммунизма. Не мечтала ли она стать великолепной певицей! Вот стоит она у рояля и поет, а там восторженная публика, двери ломятся от публики, стены раздвигаются от публики, подносят Марье Петровне конфеты, цветы и дорогие вещи. Задумалась, оперлась на локоть Марья Петровна и погрузилась в недавно оконченный университет с его аркадами, коридорами, с многочисленными аудиториями, с профессорами и студентами. Не мечтала ли она стать ученой женщиной, писать книги о литературе, говорить в кругу профессоров, внимательно слушающих?
Уже на улице пусто, и только милиционеры, аккуратно одетые, пересвистываются, а затем ходят по парам и беседуют.
Марья Петровна гадает на картах: кем она будет. Она видит Тептёлкина, он стоит внизу, жалкий, озябший, смотрит на освещенное окно комнаты, где сидит она и гадает.
– Влюблен, конечно, влюблен! – Ей становится тепло и уютно.
Шелестят листья, летают летучие мыши, она и Тептёлкин идут к морю, садятся на камне. Под серебряной луной, встав, она поет как настоящая певица, приехавшая из-за границы на гастроли, а Тептёлкин сидит и смотрит на море, слушает.
Она взглянула в окно: стоит ли Тептёлкин? – Стоит.
Кажется ей – ясное утро. Тептёлкин сидит, работает, она стоит, гладит крахмальное белье для него. Взглянула Марья Петровна в окно: стоит ли Тептёлкин? – Стоит.
И показалось ей, что у него глаза жалобные.
«Но как же со свадьбой?» Вернувшись, он сел на постели глубокой ночью. Одеяло лежало на полу, седеющие волосы стояли дыбом. Стена мерцала от лунного блеска. Вся комната была пронизана луной. «Если я честный человек, то я должен жениться на Марье Петровне Далматовой. Ведь нельзя девушку целый год водить за нос».
Он встал в рубашке; рубашка была длиннее спереди, короче сзади. Достал свечку из комода, зажег и ждал, когда же она разгорится. Наконец свеча просияла звездой.
«Надо отвлечься», – подумал он. Закутался в одеяло, сел к столу, стал сличать Пушкина с Андре Шенье.
