Единственное издание нашумевшей в свое время книги. Сжатое изложение истории партии большевиков в период нахождения у власти с многочисленными ссылками на тексты документов.Автор книги Николай Николаевич Рутыч (Рутченко), сын офицера-дроздовца, историк, член НТС, в годы Великой Отечественной войны — коллаборационист. Вокруг его фигуры споры не утихают и по сей день. Публикация его книги «КПСС у власти» в 1960 году вызвала большой резонанс на Западе и сделала имя Рутыча известным не только среди русской эмиграции, но и в широких кругах западной общественности.
Всякая революция имеет целью создание новой государственной и общественной жизни. Ее идеи и идеалы вырастают в тех глубинных социальных процессах, которые двигают историю. Эти процессы отчасти могут объяснить, почему Россия пришла к революции в 1917 году.
Для некоторых историков, однако, социальные процессы нашего прошлого предопределили не только самую революцию, но и ее дальнейшее развитие, ее большевистский конец. Мы не разделяем взглядов этого диалектического детерминизма на неизбежный «ход» Февральской революции к Октябрьской и здесь лишь кратко подведем итоги главнейшим социальным проблемам России к 1917 году.
Три главных проблемы чрезвычайно обострились в России конца XIX — начала XX века.
Крестьянская проблема — проблема земли. Освобождение крестьян по реформе 1861 года не сопровождалось передачей земли в частную собственность и соответствующим землеустройством сельского населения. Вопрос заключался не столько в оставшейся в руках помещиков земле (к тому же, медленно переходившей в руки крестьян), сколько в сохранении сельской общины с ее переделами душевых наделов, катастрофически сокращавшихся по мере быстрого роста сельского населения.
Власть потеряла почти половину столетия, прежде чем снова встала на путь аграрных реформ. Лишь за десять лет до революции, в 1906 году, Столыпин вывел государственную политику в крестьянском вопросе из состояния застоя и инерции, в котором она находилась со времени реформ Александра II. В чрезвычайно короткий срок, уже к 1916 году, 6 миллионов 200 тысяч крестьянских семей (из общего количества 16 миллионов) перешли на частное владение землей, на хутора и отруба. Это составляет 38 % общего количества крестьянских хозяйств. Фактически, если учитывать Сибирь и другие районы, где община исторически не сложилась, общее количество крестьян-собственников можно считать почти достигшим половины всего российского крестьянства. Там, где Столыпинская реформа охватила большинство крестьянских хозяйств, начала бурно расцветать крестьянская кооперация, создававшая новые предпосылки для товарного развития крестьянского хозяйства.
Войны никогда не приходят «вовремя». Столыпинское землеустройство еще не охватило и одной трети крестьянских земель Европейской России, когда разгорелась война 1914 года. Новые хозяйства, выделенные в течение нескольких предвоенных лет, еще не устоялись, не успели достаточно окрепнуть. И все же хозяйства, построенные на основе нового землеустройства, вызывали яростную ненависть у той части революционной демократии, которая прямо, как эсеры, или с оговорками, как большевики, делала ставку на аграрную революцию и со всеми основаниями видела в общине тот неиссякаемый источник противоречий и нужды, который легче всего поддается взрыву революционными методами.
И у эсеров и у большевиков, в отличие от меньшевиков, было одно объединяющее их, несмотря на всю борьбу, сознание: Столыпинская реформа выбивала почву из-под их ног. Уже в довоенной литературе, и у эсеров и у Ленина можно заметить гораздо больше ненависти к вышедшему на отруб крестьянину, чем к пресловутым помещикам. И это понятно. Помещик не мог предотвратить взрыва. Крестьянин-собственник снимал социальный кризис в деревне, он делался прочной основой демократического правопорядка, на пути к которому, на пути открывающейся исторически эволюции России, не стояло серьезных препятствий.
Столыпин оценивал время, необходимое для этой эволюции, всего двадцатью пятью годами. Он говорил, что если в течение двадцати пяти лет Россия избежит войны, она настолько укрепится, что ей уже нечего будет опасаться; она станет «неузнаваемой».
Второй проблемой, остро стоявшей в России, был рабочий вопрос, связанный с небывалыми темпами индустриализации.
Не будем приводить хорошо известных цифр того невероятно быстрого промышленного скачка, который сделала Россия за двадцать пять лет перед Первой мировой войной. Не только в трудах Н. Прокоповича, вышедших за границей, но еще больше в работах С. Струмилина[1], вышедших в двадцатых годах в Москве, сделан исчерпывающий анализ темпов: общий подъем превзошел в это время самые бурные периоды развития германской и американской промышленности. Так, например, добывающая промышленность увеличила свою продукцию в золотых рублях с 85 миллионов в 1888 году до 520 миллионов в 1912 году, то есть выросла на 512 %. Бумажная и полиграфическая промышленность выросла за тот же период на 516 %, деревообделочная на 600 % и т. д.
