Синева сплелась с зеленью, сырость пахнула холодом, бревенчатые стены надвинулись, нависли тяжелой горой.
Он встал, мотнул головой, прогоняя морок.
— Вспомнил! «Теофил» — имя-оборотень. По-гречески — «Боголюбивый», но если по-немецки…
— Teufel! — шепнул морок. — Teufel! Когда-то ты победил меня, Крабат, но теперь мой час.
Отомар Шадовиц понял, что нужно проснуться, — немедленно, сию же секунду. Крикнул — что есть сил, напрягая горло.
— …Ты оставил свой народ и сам пришел ко мне, Крабат! Кра-а-абат!..
Все сгинуло. В краткий миг между сном и явью он увидел желтое пшеничное поле, а за ним — красные черепичные крыши родного городка. Голос — детский, беззаботный, проговорил нараспев, словно читая молитву:
— В незапамятные времена упал с неба камень и раскололся. Из-под осколков выбрался Крабат и зашагал по земле. С тех пор он среди людей и делает то, что велит ему совесть…[56]
Документы и ключи Марек Шадов нашел в своем почтовом ящике. Конверт плотной желтоватой бумаги, адрес готическим шрифтом — черная тушь, аккуратные завитки, — серая бечевка. Обратного адреса на конверте не было, но это ничуть не удивило. Оставалось выйти на улицу и взглянуть, но Марек преодолел соблазн и поднялся обратно, на второй этаж.
Коридор, дверь налево.
Тук! Тук!..
Курит? Курит!
— Туши сигарету, одевайся и причешись. На все — три минуты. Время пошло!
Хотел поглядеть на часы. Не стал — успеет, проверено опытом. Поглядел вперед, на дверь в большую комнату. Именно над нею можно повесить оленьи рога, о которых говорил брат. Что ни говори, а единственная память о «барском доме», в котором жил отставной полковник Шадовиц. Все прочее вместе с самим домом давным-давно в чужих руках. Прикинул — нет, не подойдут, придется через весь коридор идти, чтобы шляпу пристроить. Жаль! Входишь в дом — и представляешь, что на острых рогах красуется старая полковничья треуголка с выцветшим от времени кантом…
— Две минуты сорок секунд, Кай!
— На выход! Встречаемся у подъезда. И не вздумай прыгать через ступени.
Он замешкался у дверей, закрывая замок, и только вздохнул, услыхав звонкое «шлеп!». Не отучишь! Прямо на середине лестничного пролета взяться руками за перила — и в полет с полуоборотом вправо…
— Герда, у меня когда-нибудь инфаркт случится!
— Только четыре ступеньки, Кай! Это же пустяки, — уже снизу, у будки привратника (не консьержа!): — Доброе утро, герр Гримм!
Стук! Входная дверь.
Когда Марек и сам оказался внизу, привратник, седой жилистый старик со сказочной фамилией, еще не успел стереть с лица улыбку. Увидев жильца, посуровел, кивнул ответственно:
— Доброе утро, герр Кай!.. О, простите, герр Шадов! Но утро все равно доброе.
Шутка была одна и та же, причем не первый год, но всем троим, включая Герду, нравилась.
Дверь первая, дверь вторая… Вот она! Светлое платьице, светлые волосы, босоножки, наивный взгляд.
— На место встречи прибыла. А мы куда?
Марек поглядел по сторонам. Асфальтовая дорожка, справа — цветущая клумба, слева обвитый молодым плющом забор. Летом здесь красиво, и осенью красиво. И весной. Даже зимой неплохо.
Он вдруг понял, что сегодня видит ставший таким привычным двор в последний раз.
— А мы с тобой налево.
Девочка, словно почувствовав что-то, взглянула неуверенно. Не побежала, пошла рядом. Калитка, медная ручка…
— Мы на улицу? А зачем?
Отвечать Марек не стал — за калиткой все сразу прояснилось. Тротуар, липы-хворостинки, улица, пустая в этот ранний час.
— Ой! А это что такое?
Не хотел, а улыбнулся. Приятно дарить детям игрушки. Куклы Герде никогда не нравились, и Мареку приходилось каждый раз находить что-нибудь новое, неожиданное.
— Это, Герда, называется «автомобиль».
И сам поглядел. Есть на что! Квадратный кузов с черным верхом, длинный нос-мотор, увенчанный крылатой серебряной статуэткой, двойной бампер — серебряные губы, фары-глаза чуть навыкате. Пять колес — четыре где положено, пятое, запасное, на правом боку. А вот цвет сразу и не определить, то ли темный песок, то ли светлое дерево.
Девочка, внимательно оглядев игрушку, наморщила нос. Взглянула — снизу вверх.
— Кай! Я и сама вижу, что это «Lorraine Dietrich 20 CV», модель 1932 года. Но разве на таком можно ехать? Нас же каждый шуцман проверять будет!
Машина и в самом деле смотрелась вызывающе. Соседям целой недели на пересуды не хватит.
— Может, и не будет, — усмехнулся Марек Шадов. — Мы, Герда, к вопросу подойдем творчески.
Еще год назад она бы переспросила, но сейчас только кивнула. Опыт имелся. Поглядела на игрушку еще раз и подвела итог:
— Это не машина, Кай. Это целый броненосец.
— Тогда надо будет его как-то назвать, — рассудил Марек. — Имя сама придумаешь?
Держаться решили твердо — один за всех, все за одного. Андреас за Тони, тот за Андреаса. Говорить выпало Курцу, как самому красноречивому. Хинтерштойсер, политесам не ученый, был назначен в резерв. Задача простая: молчать и обозначать моральную поддержку.
