Тетя Вера держала одной рукой бесполезный поводок, другой прикрывала Бобкину голову. От кого? От чего? Даже младенцы не плакали, словно чувствовали испуг своих мам. Лампочка мигала, а когда снаружи бухнуло особенно сильно, погасла. Никто не шевелился, не говорил. Только вздрагивали, когда великаны там наверху опять роняли свой великанский буфет или диван.
Наконец дали отбой. Тетя Вера сорвалась с места.
– Пустите!
– Не толкайтесь!
Все топали к выходу. Вытекли на улицу. Стали жмуриться на свету. И вдруг заахали, заохали. Все лица обратились в одну сторону.
– Осторожно! – завопил кто-то. – Не напирайте!
– Шурка! Шурка! – все звала позади тетя Вера. – Товарищи, пропустите!
Никто и не шелохнулся. Тетя Вера обернулась – и замерла.
Это похоже на картину в Русском музее, подумала Таня. Далеко-далеко на полнеба расстилался черный, необычайно плотный жирный дым. Внизу он был подбит багрово-красным.
Картина в Русском музее называлась «Последний день Помпеи». Только под багровыми клубами была сейчас не Помпея, а красные и зеленые ленинградские крыши, от которых то тут, то там тянулись черные дымовые столбы.
На улицах ревели сирены. Пронеслось несколько пожарных машин. Потом еще. Карета скорой помощи. Опять пожарные.
– Разбомбили, гады, – послышалось в толпе.
Бобка схватил Танины пальцы, сжал. Он мало что видел – только ремни, юбки, спины.
– За Московским вокзалом горит, – определил кто-то.
Но дымилось со всех сторон.
– Продовольственные склады разбомбили, – уточнил пожилой мужчина в кепке.
Бобка представил: бабах – и по небу полетели сосиски и котлеты, печенье и леденцы. Задрал подбородок, но летящих по небу сосисок не увидел. Небось все уже упали вниз.
– Прекратите сеять панику! – одернул пожилого строгий голос. – В Ленинград все продовольствие ввозят. Ленинград от складов не зависит. Завтра привезут другое.
– Товарищи, расходитесь. Нечего глазеть.
– Шурка! Таня, где Шурка? – тетя Вера, работая локтями, выбралась из толпы. – Шурка!
Шурка, живой и целый, летел к ним со всех ног.
– Мальчик, ты куда!
– Шурка!
– Держи его!
– Туда нельзя!
– Мальчик!
– Убьешься!
– Шурка! – позвала тетя Вера. Тихо и ласково.
Таня, Бублик, Бобка стояли посреди мостовой. Не было больше ни тротуара, ни мостовой: люди брели, бежали, несли носилки повсюду.
Шурка подошел. И с ужасом понял, что чувствует облегчение. «Подлец», – презрительно сказал он сам себе. Но ощутил радость. «Предатель, трус и подлец». Но радость меньше не стала.
Тетя Вера быстро осмотрела его.
– С ума сошел? Где ты был? Почему ты такой грязный?
Шурка дрожащими руками отряхивал колени. Руки тоже были в пыли. Но не в крови.
– Ты фонарик искал? – безмятежно спросил Бобка.
– Что искал? – насторожилась Таня.
– О боже, – сказала тетя Вера. Таким голосом, будто у Шурки оторвало половину головы, и она это лишь сейчас заметила.
Шурка даже потрогал голову. Цела. И посмотрел туда, куда смотрели тетя Вера, Таня и Бобка.
– О боже, – повторила тетя.
Угол их дома словно отхватило тупым ножом. Видны были клеточки комнат. Висел разлохматившийся торшер.
Шурка смотрел, смотрел, но никак не мог сложить в одно целое. Видел то торшер, то осыпавшиеся зубы кирпичей, то тети-Верин плащ, мирно висевший на четвертом этаже, то опять торшер.
Наконец все это оформилось в одну простую мысль: немцы уже в ленинградском небе – значит, скоро они будут на ленинградских улицах?
Но как же все эти мужчины, которые храбро ушли на фронт? Все эти солдаты, командиры, все эти самолеты с красными звездами? Все эти грузовики, замаскированные ветками? Где же они? У них не получилось? А дядя Яша как?
Он посмотрел на Таню.
А Таня смотрела в сторону. На куске стены лепетало, забывшись, белое от ужаса объявление: «Найден мишка, коричневый, без глаза».
– Школу! Школу тоже разбомбило! – крикнул кто-то. – Ура!
Таня засмеялась, как дура, и тут же заплакала.
И только после этого Шурка сообразил, что дома у них больше не было. Идти им было некуда.
– Ничего здесь не поцарапайте, не разбейте, – с порога напомнила тетя Вера, повернулась к Тане: – И не вздумайте ничего брать.
Таня хмыкнула. Вещи словно обернулись на запах пыли и гари, который ворвался с непрошеными жильцами, отпрянули – и сразу невзлюбили их.
Шурка тоже невзлюбил вещи.
На всех стульях, диванах, кушеточках, пуфиках будто висели бархатные канатики, как в музее: не садиться. «Руками не трогать!» – предупреждали лакированные, словно покрытые корочкой льда, шкафы и буфеты. Массивный стол, казалось, вел происхождение от африканских бегемотов и был столь же любезен. «Не подходи!» – дребезжала фарфоровая дребедень. Даже ковер словно грозился табличкой «По газонам не ходить!».
Но опасней всего, конечно, был портрет самой хозяйки, точнее, фотография в золоченой картинной раме. Кругленькие голубиные глазки, казалось, поворачивались вслед за Шуркой, куда бы он ни пошел. Только на подоконнике, у самого стекла, заклеенного крест-накрест бумажными полосками, Шурка ощущал себя в безопасности.
